Полезные материалы 

Отождествление виллима монса и александра меньшикова. Рога для властителя это смерть для казнокрада

Монсы и Екатерина

У Екатерины была любовная связь с камергером Виллимом Монсом (1688-1724), который любил себя называть Монс де ла Круа. Этот Монс, который был сыном фламандского ювелира (или виноторговца), поселившегося в Москве, и братом Анны Монс (1675-1714). Да, той самой. Другая сестра Анны Монс, Матрёна Ивановна, с которой у Петра тоже была кратковременная связь, вышла замуж за генерала Фёдора Николаевича Балка (1670-1738) и в день коронования Екатерины была пожалована в статс-дамы. Эта Матрёна стала доверенным лицом Екатерины I и немало способствовала любовным свиданиям своего брата с царицей. За несколько лет до коронования цесаревна Елизавета при родителях рассказывала, что
“однажды маминька была с Монсом, и вдруг пришёл папинька, и маминька сильно испугалась”.
Пётр I тогда не обратил внимания на детский лепет, но потом последовал донос Ягужинского, и царь смог убедиться в неверности своей жены.

Казнь Монса

Ушаков по приказу царя арестовал Монса 8 ноября и подверг его ужасным пыткам, от которых 16 ноября 1724 года Монса хватил удар.
Следствие вёл граф Пётр Андреевич Толстой (1645-1729) – Монс был обвинён во взяточничестве и вымогательстве, и ему отрубили голову на Васильевском острове перед старым Сенатом, который тогда располагался в здании 12 коллегий.
Во время казни Монс держался мужественно, подарил пастору дорогие часы, в которых был спрятан портрет Екатерины и попросил палача отрубить ему голову одним ударом.
Тело Монса было выставлено на площади перед Сенатом, а Пётр специально привёз туда Екатерину и показал ей обезглавленный труп Монса. Заспиртованную голову Монса поместили в подвал Кунсткамеры к уже хранившейся там голове мадемуазель Гамильтон. Так и хранились там обе головы до 1780 года, пока княгиня Дашкова не добилась от императрицы Екатерины II разрешения захоронить эти головы в том же подвале Кунсткамеры.

Наказание сводников

Матрёну Монс за сводничество приговорили к наказанию кнутом на Сенатской площади и к ссылке в Тобольск.
К ссылке приговорили также шута Ивана Балакирева и некоего Егора Столетова. Генерал-майору Балку было запрещено появляться в Петербурге.
[После смерти Петра I новая императрица сразу же вернула этих провинившихся в Петербург, ещё с дороги.]
Госпожу Балк высекли кнутом и сослали. Её старший сын, камергер императрицы, Павел Фёдорович Балк (1690-1743) капитаном поехал в линейный полк на персидской границе. Пётр Фёдорович Балк (1712-1762), придворный паж, поехал в тот же полк сержантом. Пётр I после этой истории хотел прогнать императрицу и заточить её в монастырь, но его отговорил князь Аникита Иванович Репнин, которого поддержали Остерман и граф П.А. Толстой. Они объяснили Петру, что у него на выданье дочери, и подобный скандал может помешать брачным планам, которые и так затруднены из-за происхождения их матери. Император прислушался к мнению своих советников и решил ускорить брак своих дочерей.

Брак Анны Петровны

24 ноября, в день именин Екатерины I, царевна Анна (1708-1728) была помолвлена с герцогом Голштинским [Карл Фридрих Голштейн-Готторпский (1700-1739)], а 18 декабря было объявлено о совершеннолетии царевны Елизаветы, которой исполнилось 15 лет.
Но брак Анны был отложен из-за смерти Петра I, и свадьбу сыграли 2 мая 1725 года.
Чтобы у Анны наверняка были дети, императрица приставила к ней обер-гофмаршала Голштинского двора Отто-Фридриха фон Брюмера (1690-1752). Анна с мужем уехали из Петербурга 23 июля 1727 года в Киль, где 4 марта 1728 года Анна родила сына, ставшего Петром III, а 15 мая она умерла. Отцом ребёнка был этот самый Брюмер.
При Елизавете Петровне Брюмер успешно доставил мальчика в Петербург вопреки проискам венского двора.

Игры вокруг престола

Когда Екатерина I взошла на трон, реальная власть оказалась у Меншикова. Вначале он стремился к тому, чтобы Екатерина I передала престол своим дочерям, отстранив юного Петра Алексеевича. Однако против таких планов резко выступил император Карл VI (1685-1740, император с 1711), дядя юного Петра по линии своей жены принцессы Брауншвейгской. Больше посулами, чем угрозами Карл VI добился от Меншикова согласия, чтобы Екатерине I наследовал Пётр II. Император гарантировал, что убийцы царевича Алексея будут освобождены от преследования. Кроме того, Карл VI подарил Меншикову два герцогства, титул графа Священной Римской Империи и пообещал, что новый граф Козельский войдёт в коллегию князей Империи с правом голоса.
Император также обещал способствовать браку царевича Петра с дочерью Меншикова. После таких переговоров оставалось сущие пустяки: надо было всего лишь убедить императрицу подписать завещание, которое оставляло бы не у дел её собственных дочерей и передавало трон Петру, сыну ненавистного Екатерине царевича Алексея.
Такое завещание было составлено и подписано по прямому приказу Екатерины I её родной дочерью Елизаветой Петровной. Сама Екатерина писать и читать не умела, и все документы подписывались одной из дочерей императрицы.
Как же удалось провернуть такую афёру?

Крамерша

Тут активное участие принимала Анна Ивановна Крамер (1694-1770), которая какое-то время была любовницей Петра I, а потом император приставил её камеристкой к Екатерине.
По версии князя Петра Долгорукова, Пётр I поручил генералу Адаму Адамовичу Вейде (1667-1720) отравить царевича Алексея. Вейде был сыном аптекаря и сам в молодости учился на аптекаря, но он что-то не так рассчитал, и Алексей мучился в страшной агонии, но не умирал. Жалостливый Вейде, чтобы прекратить муки Алексея, приказал отрубить царевичу голову.
Однако для публичного прощания с царевичем следовало пришить голову к телу, и эта процедура была доверена госпоже Крамер. Крамерша прекрасно справилась со своим заданием и была переведена в фрейлины царицы.

Вокруг завещания Екатерины I

Крамерша сумела завоевать доверие Екатерины, которая после восшествия на престол организовала отдельный двор для царевны Натальи Алексеевны (1714-1728), родной сестры царевича Петра Алексеевича, и сделала гофмейстериной этого двора госпожу Крамер. Эта самая Крамер получила от императора Карла VI 30 тысяч дукатов и сполна отработала деньги, сумев уговорить Екатерину I составить и подписать требуемое завещание. Что наговорила Крамерша умиравшей императрице, никому неизвестно. Однако она убедила Екатерину за несколько часов до смерти подписать указ об изгнании П.А. Толстого со товарищи [враги и конкуренты Меншикова], а затем организовала и завещание императрицы.
Текст завещания составил граф Геннинг-Фридрих Бассевиц (1689-1749) по указаниям Меншикова, но с учётом интересов своего герцога. Екатерина I слабым голосом, но твёрдо, велела Елизавете от её имени подписать завещание, которое передавало престол Петру Алексеевичу. Если у кого-нибудь могли возникнуть сомнения, кто инициировал подобное завещание, то 11-й пункт ясно говорил, что по достижении совершеннолетия Петр Алексеевич должен вступить в брак с одной из княжон Меншиковых. Интересно, что это завещание подробно регламентировало порядок наследования российского престола, если Пётр II умрёт бездетным. И именно на это завещание ссылалась впоследствии Елизавета Петровна, совершая государственный переворот. После смерти Натальи Алексеевны в ноябре 1728 года госпожа Крамер удалилась в свою Нарву, где спокойно прожила до самой смерти. Императрица Екатерина II, проезжая через Нарву, навестила госпожу Крамер и имела с ней продолжительную беседу, но о чём они говорили, осталось неизвестно.

В 1698 году, в последних числах августа, Москва тревожно ждала царя Петра Алексеевича из его долговременного заграничного путешествия. Чувство тревоги и страха волновало всех от великого боярина и «генералиссимуса» Шейна до последнего стрельца, томившегося в колодках за известное дело под Воскресенским монастырем… В толпах «сераго» народа бродили разные слухи и толки; те и другие были вызываемы нелюбовью к Петру и его нововведеньям: те и другие были поддерживаемы полуторагодичной отлучкой монарха. «Царя Петра Алексеевича не стало за морем!» – таинственно говорили тетки и сестры государя, и вслед за ними весть эту разносили горожанки, стрельцы и стрельчихи; повторяли и верили ей даже бояре-правители, охваченные, по выражению государя, «бабьим страхом». «У нас на верху (т. е. во дворце) позамялось, – шептала одна из враждебных Петру царевен своей постельнице, – хотели было бояре государя-царевича удушить…». «Государь, – передавала стрельчихам одна из боярских боярынь, – государь неведомо жив, неведомо мертв… И в то число, как было бояре хотели государя-царевича удушить, его подменили и платье его на другого надели, и царица узнала, что не царевич; а царевича сыскали в иной комнате. И бояре ее, царицу, по щекам били…»

Толки эти, начавшиеся со времени отъезда Петра, приняли громадные размеры и были искрой, брошенной в порох. «Ныне вам худо, – писала Софья стрельцам, – а впредь будет еще хуже. Идите к Москве. Что вы стали?…» И стрельцы откликнулись на призыв: «В Москву, в Москву! Перебьем бояр, разорим Кукуй (Немецкую слободу), перережем немцев!..»

Немцы остались целы; уцелел и ненавистный народу Кукуй-городок: стойкость Гордона и пушки Де-Граге спасли кукуйцев от народной мести; стрельцы были смяты, разбиты, перехвачены и 2 июля 1698 года 140 облихованы кнутом, а 130 человек, по указу Шейна и бояр-правителей, вздернуты на виселицы.

Но розыск и казни были слишком поспешны, милосердны и необстоятельны для столь важного дела, так по крайней мере казалось Петру; «с печалью и досадою от болезни сердца» слал он еще из Амстердама горькие укоризны кесарю Ромодановс-кому за послабление мятежникам; и вот с твердым намерением «вырвать семя Милославского, угасить огнь мятежа» спешил государь в столицу. «Сей ради причины, – писал он Ромодановс-кому, – будем к вам так, как вы и не чаяте».

Бояре, однако, чаяли и чаяли для себя грозную сиверку.

Во вторник, 25 августа, в 6 часов пополудни, только что прозвонили от вечерни, в боярских палатах, дворцовых теремах, затем по всей Москве пролетела весть: государь приехал! Петр с Лефортом и Головиным возвратились в столицу. Проводив великих послов до их жилищ, навестив несколько боярских семейств, царь спешил насладиться радостями любви, но не в объятиях постылой уже царицы Авдотьи, а в семействе виноторговца, одного из жителей Кукуя-городка Ивана Монса.

Анна Монс, младшая дочь виноторговца, несколько лет тому назад успела приковать к себе сердце сурового монарха. Казалось, рассеяния заграничной жизни, долговременность разлуки должны были погасить любовь Петра к Анне Ивановне; это тем более казалось вероятным, что во все время с марта 1697 года по август 1698 года, т. е. во время путешествия своего, государь ни разу не вспомнил об Анне, по крайней мере, этого не видно из многочисленной переписки с его немецкими и русскими слугами. Но вид Кукуй-городка, должно быть, воскресил в памяти Петра те приятные часы, которые он проводил в семействе Монс, и вот он спешит обнять одну из красавиц Немецкой слободы… «Крайне удивительно, – писал австрийский посол Гварьент, – крайне удивительно, что царь, против всякого ожидания, после столь долговременного отсутствия еще одержим прежнею страстью; он тотчас по приезде посетил немку Монс…»

Но любовь любовью, а дело делом. Ночь проведена была в деревянном домике в Преображенском. На следующие же дни Петр поспешил принять всех и каждого, в ком только имел нужду; впрочем, ни из его разговоров, ни из его поступков нельзя еще было заметить, какие уроки вынесены государем из его поездки, какие важные нововведения должна ждать от него Россия. В первые дни он только и делал, что хватал своих бояр за бороды и ловко их отхватывал ножницами; «то были первые, – восклицает Устрялов, – и самые трудные шаги к перерождению России!». Затем из впечатлений, вынесенных царем из-за границы, стриженые сановники услышали похвалы венецианскому послу. Петр очень хвалил его за вкусные блюда и вкуснейшие напитки. Кроме посла-гастронома из заграничных знакомых Петр очень сблизился с королем польским. Четырехдневные попойки и пиршества (на обратном пути к Москве) до такой степени сдружили Петра I с Августом II, что они обменялись кафтанами.

«Я люблю Августа, – говорил царь боярам, щеголяя пред ними в платье нового приятеля, – люблю его больше всех вас; люблю не потому, что он польский король, а потому, что мне нравится его личность».

Так говорил Петр в беседах со сподвижниками и слугами; но, заявляя пред ними приязнь к Августу, он спешил, однако, отпраздновать радость встречи с московскими друзьями. Устроить пир самый роскошный и разгульный было делом веселого Лефорта. 2 сентября к нему собралось до 500 человек гостей; на пирушку, по указу царя, были созваны все немецкие дамы, находившиеся в Москве. Разумеется, смело можно предположить, что не забыли пригласить и Анну Монс, настоящую царицу празднества. Заздравные тосты, клики пирующих, музыка, пальба из 25 орудий залпами, встречали каждый тост, и самая горячая пляска не переставала до позднего утра…

Но оставим танцующих, поищем государя… Вот он сидит за столом в облаках табачного дыма за бутылками и ковшами; Петр окружен друзьями и слугами, шумна беседа «кумпании»; хмель развязал языки, и генералиссимус, боярин Шеин, неосторожно пробалтывается о разных производствах и отличиях, за деньги и в большом числе сделанных им в своем отряде. Царь вспыхивает. Выскочив из-за стола, он расспрашивает о слышанном солдат, стоявших на карауле… Ответы солдат увеличивают его негодование; со страшным гневом государь выхватывает шпагу и бьет ею по столу: «Как колочу я теперь по столу, – кричит Петр, – так разобью я весь твой отряд, а с тебя, генералиссимус, сдеру шкуру!»

Если бы можно было перенестись в это общество, созванное по воле царя веселить его и самому веселиться, если бы можно было взглянуть на лица растанцевавшихся немок-красавиц и немцев-кукуйцев, мы бы увидели, какой испуг овладел ими при звуках громового голоса Петра; какой ужас оледенил общее веселье, когда увидели зловещие размахи шпаги в руках гневного властелина. Генералиссимусу грозила явная опасность; один миг – и если не шкура, то голова его легко могла бы скатиться под стол; Петр, как мы уже знаем, был вообще недоволен последними распоряжениями Шеина относительно стрельцов… Князь-кесарь Ромодановский и князь-папа Зотов дерзнули удержать государя. Тот не унимался; несколько раз хватил по голове князь-папу и наполовину отрубил пальцы князю-кесарю; два удара, направленные в Шеина, пали на Лефорта, удары были чувствительны, но не смертельны…

«Все, – так повествует очевидец, – были в величайшем страхе»; каждый из русских страшился попасть на глаза государю, да едва ли были храбрее немцы и немки, особенно последние. Анна Ивановна (если только она была на балу) не дерзнула смягчить гнев властелина; за это опасное дело взялся молодой фаворит, и взялся успешно: голова Шеина, а также остальные пальцы его неудачного защитника, кесаря Ромодановского, остались целы. В молодом фаворите мы узнаем Алексашку, того самого Алексашку, который несколько недель спустя заявил особенную ловкость в отрубании стрелецких голов… Этот фаворит, укрощающий гнев самодержца, этот юноша-палач с выразительным лицом и огненными глазами – знаменитый Александр Данилович Меншиков…

(1724-11-26 )

Виллим Монс , подписывался де-Монс (нем. Willem Mons , 1688, герцогство Вестфалия - 26 ноября 1724, Санкт-Петербург) - брат любовницы Петра I Анны Монс , адъютант императора, камер-юнкер, камергер императорского двора. Казнён за взятки и любовную связь с императрицей Екатериной .

Биография

Сын немецкого уроженца, золотых дел мастера (по другим известиям - виноторговца) Иоганна-Георга Монса (варианты фамилии - Монет, Мунет, Монсиана ), уроженца города Миндена (Везер) и его жены Матрёны (Модесты или Матильды) Ефимовны Могерфляйш (Могрелис; 1653 - 04.10.1717). Иоганн-Георг был сыном обер-вахмистра кавалерии Тиллемана Монса и Маргариты Роббен. Родился он в Вестфалии, в 1657-1659 гг. обучался бочарному ремеслу в Вормсе . Во 2-й половине XVII в. Иоганн-Георг приехал с семьей в Россию и поселился в Москве. В семье было ещё трое детей: Матрёна (Модеста) , Анна и Филимон.

К 1690 году его отец имел собственный дом и входил в круг зажиточных лиц Немецкой слободы (20 июня и 22 октября 1691 на пиру в его доме присутствовал царь Пётр I). После его смерти вдове за долги пришлось отдать мельницу и лавку, но дом с «аустерией » (гостиницей) остался за семьей. Анна Монс познакомилась с царём около 1690 года при содействии Лефорта , с той поры началось возвышение Монсов.

Служба

В 1707 году брата фаворитки рекомендовал Петру и Меншикову прусский посланник Кейзерлинг (будущий муж Анны). Принят на военную службу в августе 1708 года. Служил волонтёром, затем генерал-(флигель-) адъютантом при генерале от кавалерии Р. Х. Боуре . Участвовал в сражении при Лесной и Полтавской битве . 30 июня 1709 под Переволочной в качестве парламентёра вёл переговоры со шведами о капитуляции и добился успеха.

Казнь

8 ноября того же года Монс был арестован, обвинён во взяточничестве и других противозаконных действиях. Следствие по делу Монса производил руководитель Тайной канцелярии П. А. Толстой .

13 ноября был вынесен смертный приговор. Казнь через отсечение головы состоялась 26 ноября в Петербурге.

Истинной причиной быстрого следствия и казни была привязанность, которую питала к Виллиму императрица.

Камер-юнкер Берхгольц в своих записках описывает казнь, вместе с которым «в тот пасмурный и промозглый день» были наказаны кнутом и батогами его сестра Матрёна (сослана в Тобольск), секретарь Монса Егор Столетов (сослан в Рогервик на 10 лет), шут Иван Балакирев (сослан в Ро­гервик на 3 года). Пажа Соловова (12 лет) высекли в суде и записали в солдаты. Приговор подписали: Иван Бахметев , Александр Бредихин , Иван Дмитриев-Мамонов , Андрей Ушаков , Иван Мусин-Пушкин , Иван Бутурлин и Яков Брюс . На полях Петр начертал: «Учинить по приговору».

Тело Монса несколько дней лежало на эшафоте, а голова его была заспиртована.

Голова

Историк Михаил Семевский в 1880-х годах разыскать головы в Кунсткамере не смог.

Введение

Виллим Монс, подписывался де-Монс (1688-1724) - брат любовницы Петра I Анны Монс, адъютант императора, камер-юнкер, камергер императорского двора. Казнен за взятки и любовную связь с императрицей Екатериной.

1. Биография

Сын немецкого уроженца, золотых дел мастера (по другим известиям - виноторговца) Иоганна Георга Монса (варианты фамилии - Монет, Мунет, Монсиана ), уроженца города Миндена (Везер) и его жены Матрёны (Модесты или Матильды) Ефимовны Могерфляйш (Могрелис; 1653 - 04.10.1717). Иоганн-Георг был сыном обер-вахмистра кавалерии Тиллемана Монса и Маргариты Роббен. Родился он в Вестфалии, в 1657-1659 гг. обучался бочарному ремеслу в Вормсе. Во 2-й половине XVII в. Иоганн-Георг приехал с семьей в Россию и поселился в Москве. В семье было еще трое детей: Матрёна (Модеста), Анна и Филимон.

К 1690 г. его отец имел собственный дом и входил в круг зажиточных лиц Немецкой слободы (20 июня и 22 октября 1691 на пиру в его доме присутствовал царь Пётр I). После его смерти вдове за долги пришлось отдать мельницу и лавку, но дом с «аустерией» (гостиницей) остался за семьей. Анна Монс познакомилась с царём около 1690 года при содействии Лефорта, с той поры началось возвышение Монсов.

1.1. Служба

В 1707 году брата фаворитки рекомендовал Петру и Меншикову прусский посланник Кейзерлинг (будущий муж Анны). Принят на военную службу в августе 1708 года. Служил волонтером, затем генерал-(флигель-) адъютантом при генерале от кавалерии Р. Х. Боуре. Участвовал в сражении при Лесной и Полтавской битве. 30 июня 1709 под Переволочной в качестве парламентера вел переговоры со шведами о капитуляции и добился успеха.

В 1711 году он - лейтенант лейб-гвардии Преображенского полка (с исполнением обязанностей адъютанта при государе) и «генеральс-адъютант от кавалерии». В 1716 году, благодаря поддержке сестры Матрены он был определен камер-лакеем к императрице Екатерине Алексеевне и управлял вотчинной канцелярией государыни, занимаясь ее перепиской и бухгалтерией. Сопровождал Екатерину во всех походах и поездках, включая Европу и персидский поход.

Владел домами в Москве и Санкт-Петербурге, несколькими имениями.

1.2. Казнь

В том же году 8 ноября Монс был арестован, обвинен во взяточничестве и других противозаконных действиях. Следствие по делу Монса производил руководитель Тайной канцелярии П. А. Толстой.

13 ноября был вынесен смертный приговор. Казнен через отсечение головы 16 ноября в Петербурге.

Истинной причиной быстрого следствия и казни была привязанность, которую питала к Виллему императрица.

Камер-юнкер Берхгольц в своих записках описывает казнь, вместе с которым «в тот пасмурный и промозглый день» были наказаны кнутом и батогами его сестра Матрена (сослана в Тобольск), секретарь Монса Егор Столетов (сослан в Рогервик на 10 лет), шут Иван Балакирев (сослан в Ро­гервик на 3 года). Пажа Соловова (12 лет) высекли в суде и записали в солдаты. Приговор подписали: И. Бахметев, А. Бредихин, И. Мамонов, А. Ушаков, И. Мусин-Пушкин, И. Бутурлин и Яков Брюс. На полях Петр начертал: «Учинить по приговору».

Тело Монса несколько дней лежало на эшафоте, а голова его была заспиртована.

1.3. Голова

В конце XVIII века княгиня Екатерина Дашкова, проверяя счета Российской Академии наук, наткнулась на необыкновенно большой расход спирта, и прониклась соответствующими подозрениями. Но вызванный к начальству смотритель Яков Брюханов оказался сухоньким старичком, рассказавшим, что спирт употреблялся не сотрудниками Академии, а на научные цели - для смены раствора в больших стеклянных сосудах с двумя отрубленными человеческими головами, мужской и женской, около полувека хранившихся в подвале. О своих экспонатах он мог рассказать что «от одного из своих предшественников слышал, будто при государе Петре I жила необыкновенная красавица, которую как царь увидел, так тотчас и повелел обезглавить. Голову поместили в спирт в кунсткамере, дабы все и во все времена могли видеть, какие красавицы родятся на Руси», а мужчина был неким кавалером, пытавшимся спасти царевича Алексея. Дашкова заинтересовалась историей, подняла документы и выяснила, что заспиртованные головы принадлежат Марии Гамильтон и Виллиму Монсу. (Мария Гамильтон была любовницей Петра и фрейлиной Екатерины, казненной за детоубийство).

Головы осмотрела и императрица Екатерина II, подруга Дашковой , «после чего приказала их закопать в том же подвале» . Историк Семевский приводит эту легенду, но высказывает сомнение в ней , так как Дашкова, оставившая подробные мемуары, сама об этом факте не упоминает.

По другим сведениям, голова Виллема до сих пор находится в Кунсткамере, а о голове Марии существует следующая легенда: «Голова хранилась заспиртованной в стеклянной колбе. Однажды неким посетителем спирт был использован по прямому назначению, а голова исчезла. Обеспокоенные хранители музея обратились к морякам стоящего напротив Кунсткамеры корабля с просьбой найти экспонат. Моряки пообещали, однако корабль ушёл и матросы надолго пропали. А чуть ли не через год они появились в музее и предложили взамен одной головы английской леди целых три головы подстреленных басмачей» .

Историк Семевский в 1880-х годах разыскать головы в Кунсткамере не смог.

Литература

    Семевский М. И. Очерки и рассказы из русской истории XVIII века. Царица Катерина Алексеевна, Анна и Виллим Монс. Спб., 1883-1884.

Список литературы:

    Александр Крылов. Рога для императора // «Новая Юность» 2001, № 5(50)

    Русская леди Гамильтон

    М. И. Семевский, «Камер-фрейлина Мария Даниловна Гамильтон» // «Отечественные записки» (1860, т. CXXXII, № 9, с. 239-310)

    А началось все с того, что Екатерине приглянулся брат знаменитой «Монсихи» (Анны Монс), когда-то первой пассии и фаворитки Петра, вышедшей затем замуж за посла Кайзерлинга.

    Ее брат, Виллим Иванович Монс, с 1703 года служил в русской армии, участвовал в нескольких сражениях, в том числе под Лесной и Полтавой. Как исполнительный служака, он привлек внимание Петра и на некоторое время был назначен к нему в адъютанты. Далее благодаря стараниям его второй сестры Матрены Ивановны Балк, прозванной в народе «Балкиной», хорошо знавшей характер Екатерины и многие ее наклонности, Виллим Монс был определен на легкую и очень выгодную работу, которая давала ему изрядный «навар». Он стал управляющим вотчины Екатерины и после коронации по ее ходатайству был произведен (в мае 1724 года) в камергеры. В тот год ему исполнилось 36 лет. Он был довольно хорош собой, вальяжный, улыбчивый и уверенный в себе. Уже не молодой Екатерине он очень нравился. Виллим Монс во время долгих отъездов Петра по делам государства всегда находил предлог, чтобы появиться на половине государыни. Когда его долго не было во дворце, Екатерина слала ему письма с упреками, сообщала, какой костюм будет на ней на «машкераде», назначала тайные свидания.

    26 апреля Балакирев из резиденции Екатерины в Преображенском отвез в Покровское к Монсу очередное тайное послание. Через некоторое время в разговоре с обойного дела учеником Суворовым он поведал ему, что не далее как вчера отвез письмо царицы: «Одно синенькое, что и рта разинуть боюсь», – сказал Балакирев, весьма расстроенный и, видно, знакомый с его содержанием.

    По закоренелой шутовской привычке он не удержался от подвернувшейся на язык поговорки: «Любовь она, вишь, указу не ведает и царя в дураки поставит».

    Однако, видимо, Балакирева не столько потрясла измена, сколько написанный рукой Екатерины какой-то рецепт с составом питья…

    Суворов, смекнув, в чем дело, спустя некоторое время, желая похвастать своей осведомленностью, поведал о дворцовых делах знакомому купцу Ершову, а тот приятелю Ширяеву. Последний решил, что о столь важной тайне следует знать Петру. Он накропал подметное письмо без подписи. Второго ноября Петр, страшно побледнев, читал его послание.

    Когда ведающий Тайной канцелярией Его Императорского Величества Андрей Иванович Ушаков, поднаторевший в делах тайных и явных, получил приказ Петра начать сыск, он, поняв, о чем речь, несколько раз перекрестился и, не мешкая, позвал подручных…

    Историк М.Н. Семевский, еще в прошлом веке изучая государственный архив, обнаружил «Дело Виллима Монса». Он тщательно изучил бумаги, долгие годы хранившиеся в глубокой тайне, и был изрядно удивлен, что к делу причастен знаменитый шут Балакирев. В 1862 году он издал книгу под названием «Семейство Монсов», с той поры ни разу не переиздававшуюся. Из опубликованных им протоколов допросов видно, что на них присутствовал сам Петр.

    Когда приволокли Балакирева, он приказал вздернуть шута на дыбу. Повисев некоторое время на вывороченных руках, тот повинился, что возил письмо из Преображенского в Покровское к Монсу, а что было писано в том письме, ему неведомо.

    Суворов и другие были словоохотливее, и Петр понял, что подметное письмо не врет.

    Следствие особый интерес проявило к переписке Монса и «синенькому письму с рецептом питья».

    Однако конечный результат остался неясен, т.к. многие бумаги оказались уничтожены. Ушаков по приказу Петра (после разговора с Екатериной) не стал более затрагивать любовную сторону дела, а переключил сыск на государственную деятельность Виллима Монса, который оказался великим взяточником.

    Виллим Монс не брезговал ничем. Вдовы снимали с себя серьги, а бедные офицеры уступали ему свои последние рубли!

    Список взяток был огромным, его оказалось достаточно, чтобы вынести суровый приговор. В заключении суда говорилось:

    «А поскольку Монс по делу явился во многих взятках и вступал за оные дела, не принадлежащие ему… мы согласно приговорили учинить ему Виллиму Монсу – смертную казнь. А имение его, движимое и недвижимое взять на Его Императорское Величество».

    Остальных, проходивших по этому делу, подвергли суровым наказаниям. Матрену Бланк – били кнутом и сослали в Тобольск. Егора Столетова били батогами и сослали в Рогервик на 10 лет. Пажа Соловова (12 лет) высекли в суде и записали в солдаты. Шуту и камер-лакею Балакиреву досталось менее всех. Ему дали 60 палок и отправили в Рогервик на 3 года.

    Приговор подписали: И. Бахметев, А. Бредихин, И. Мамонов, А. Ушаков, И. Мусин-Пушкин, И. Бутурлин и Яков Брюс. На полях Петр начертал: «Учинить по приговору».

    16 ноября 1724 года в десятом часу пополудни на Троицкой площади была произведена экзекуция. Пастор Нацциус сделал последнее напутствие Виллиму Монсу. Держась за руки, они поднялись на помост, где стоял у плахи палач. Монс побелевшими губами шептал последнюю молитву. Его шатало. Перед плахой он опустился на колени, Нацциус его осенил крестным знамением и отошел в сторону. Монс положил голову на плаху, обняв ее руками.

    Когда все было кончено, голову с полуоткрытыми глазами пиками водрузили на длинный шест. Обезглавленное тело пиками забросили на колесо, прибитое к гладкому бревну, где его быстро присыпал снег. Говорят, на второй день Петр, сидя в карете с Екатериной, приказал вознице завернуть на Троицкую площадь. У эшафота карета остановилась. Он открыл дверцу и молча смотрел на голову Монса. Екатерина также смотрела на вершину шеста, однако выдержала пытку, не дрогнула и не расплакалась…

    В ноябре же Петр дает распоряжение провести ревизию всех дел Александра Меншикова, что, несомненно, являлось для последнего плохим предзнаменованием. Еще в 1711 году начато было следствие, которое с первых же шагов выявило крупные хищения светлейшего. Однако следствие тогда прекратили так же неожиданно, как и начали. На недоуменный вопрос о причинах такого решения Петр с великой тоской в голосе отвечал: «Он мой друг…»

    Конечно, через доносителей, во время частых отлучек Петра, Меншиков отлично был осведомлен о любовных интригах Екатерины – и все это от него скрыл! Почему? Смотрел вперед и видел ее на престоле, а себя рядом, вершителем всех дел? Молчание Меншикова Петр мог воспринять только как предательство и немедленно отринул его от себя.

    Великий преобразователь России оказался в тяжелом до жути положении: Петра предали все – жена, друг, даже шут! Настоящей дружбе Петр придавал большое значение.

    «Блажен муж, иже обретет друга истинного, – часто цитировал он из полюбившейся ему книги «Советы премудрости». «Несть вещи дражайшей, как друг доброй всии разумной. Оной друг перевешивает все злато и серебро света!» После смерти Лефорта, которого он считал другом и смерть которого долго оплакивал, «верным другом» стал Меншиков.

    Трагедия Петра была тем более велика, что жить ему осталось лишь несколько месяцев, а наследник еще не был назван, завещание не написано… Скоро Петр почувствовал сильное недомогание. Вызванный лейб-медик Блументрост был крайне обеспокоен. Петра рвало желчью, руки и ноги посинели, временами он корчился от болей. Петра соборовали. 22 января поставили алтарь у спальни. Когда Петр позвал принцессу Анну, ее искали больше часа, хотя она находилась во дворце. Петр умирал, и около него не было никого, кто бы положил на голову компресс, смочил водой потрескавшиеся пересохшие губы, вытер бы обильный пот…

    26 января, следуя древнему обычаю, выпустили из тюрем всех колодников. 27 января Петр скончался. Около него лежала грифельная доска с недописанным завещанием: «Оставить все…»

    Для многих придворных, знакомых с последними событиями, было слишком очевидно, что для Екатерины и Меншикова смерть царя произошла весьма кстати. В народе же от вести о смерти Петра «такой учинился вой, крик, вопль слезный, что… воистину такого ужаса народного… николи не видали и не слыхали!»

    Через сорок суток, 8 марта, состоялось погребение. Великой болью отозвались в сердцах людских слова Феофана Прокоповича, сказанные под гулкими сводами Петропавловского собора над гробом Петра: «Россияне, что делаем, кого хороним? Петра Великого хороним!»