Обломов обрыв. Роман «Обрыв
Роман «Обрыв» был напечатан в журнале «Вестник Европы» (1869).
История создания
Обычно указывают, что «Обрыв» писался почти двадцать лет с перерывами. На самом деле Гончаров скорее брался на протяжении этих лет за некие разнородные, хотя и смежные замыслы, которые не были завершены. Писатель принимался за роман «Художник» — так возник образ Бориса Райского, и был сделан соответствующий акцент на художнической психологии героя. От начала незавершенного замысла отпочковался фрагмент «Софья Николаевна Беловодова» и был опубликован в качестве повести (1860). На следующий год были напечатаны в качестве самостоятельных произведений фрагменты «Бабушка» и «Портрет». Есть сведения, что шла работа над романом «Вера» — то есть менялся предполагаемый центральный образ, а имеющиеся заготовки на этом этапе, видимо, соответственно внутренне перераспределялись, переакцентовывались.
«Швы» и «стыки», оставшиеся в окончательном тексте романа после объединения в одно целое нескольких «полуфабрикатов», при внимательном наблюдении заметны. Автономность соответствующих его разделов сохранилась.
Основные события, связанные с символом «Обрыв», ставшим окончательным названием произведения, развертываются в приволжском городке. Но подготовленные этюды к «Художнику» попали в текст «Обрыва», и появилось тягучее «биографическое» начало, описывающее детство и взросление Райского, а также история его чувствительной дружбы на грани флирта с «первой кузиной» Беловодовой. Понятно, что данные разделы дополнительно высвечивают образ Райского ("Обрыв"), но сделать это явно можно было бы другими способами и средствами, быстрее и энергичнее. Впрочем, диспропорции, затянутые разделы и иные композиционные особенности, которые естественно признать за недостатки повествования, иногда оборачиваются и своего рода достоинствами. Так, делая несомненно более рыхлым роман как целое, они позволяют Гончарову достигнуть в обрисовке образа Райского ("Обрыв") небывалого для него ранее художественного психологизма.
Образ Райского
В окончательном варианте Борис Райский — по-прежнему человек художественно-творческого склада. В русской литературе трудно найти другие примеры столь же прозорливого, подробного и внимательного изображения личности этого типа. Уже в детстве оказалось, что Райский какой-то иной, чем прочие люди.
Этому герою свойственны необыкновенная наблюдательность в сочетании с неумением логически последовательно мыслить в простых ситуациях, когда прочим детям это дается без затруднения, зато он способен иногда каким-то невероятным озарением, нетривиальным путем («путем сверкающей в голове догадки») добраться до результата раньше других.
Именно Райский со специфическими особенностями его личности избирается Гончаровым на роль героя, вокруг которого выстраивается многогранный сюжет «Обрыва» — и его петербургские, и его волжские перипетии. В город на Волге Райский приезжает дважды. В первый раз — юношей. Гончаров, мало уделявший внимания пейзажным описаниям в первых двух романах, в «Обрыве» вдруг оказывается мастером словесной живописи. Эту грань его писательского таланта помогает здесь выявить, несомненно, то, что описываются родные места самого автора:
Марфенька и Вера
Ко времени второго приезда Райского на Волгу из его шести-семилетних племянниц уже успели вырасти взрослые девушки. Кажется, перед читателем хорошо известная русской литературе пара сестер «Ольга и Татьяна» — на сей раз их зовут Марфенька и Вера. Однако автор вкладывает в их образы неожиданный смысл. Именно простая и искренняя Марфенька, а не самоуглубленная, но склонная к самонадеянным суждениям и «оригинальным» выходкам Вера ближе Гончарову. Марфенька, любящая детей, созданная для мужа и семьи и вообще буквально излучающая нравственное здоровье, едва ли не есть в романе Гончарова его новый писательский идеал героини-женщины. Вере же (по сути, духовной преемнице главных героинь «Обыкновенной истории» и «Обломова») предстоит оказаться на страницах романа жертвой тех житейских соблазнов, от которых абсолютно защищена своей естественностью, верой в Бога и ясной моралью Марфенька.
Образ Марка Волохова
Райский в романе в соответствии с логикой своей эмоциональной натуры поочередно безрезультатно влюбляется во всех трех своих кузин (Софью Беловодову, Марфеньку и Веру). Вера же тайно дружит с местным двадцатисемилетним нигилистом Марком Волоховым, который привык постоянно дразнить жителей городка необычностью своего облика и жизненного поведения. Горький парадокс в том, что от природы умную, начитанную, однако склонную к экстравагантностям (и при этом совершенно неопытную) Веру влечет к этому господину, превратившему свою жизнь в непрерывный дешевый театр, хвастаясь, что «привык уж все в жизни без позволения делать». Подобная «свобода» совершенно не нужна Марфеньке, но в глубине души привлекательна для Веры (впрочем, Гончаров показывает, что Марк неглуп и не лишен особого коварного обаяния, так что его шутовские нагловатые выходки поначалу вызывают определенный интерес, смешанный с жалостью, и у зрелого Райского). В итоге в определенный момент на пике своего увлечения Вера уступает Марку, совершая совместно с ним поступок физически непоправимый и по здравым нормам русской общественной морали XIX в. для девушки непозволительный. После этого она быстро осознает ничтожность сего «нового человека» и с презрением отвергает его неуверенные предложения «обвенчаться».
Образ Тушина ("Обрыв")
В отличие от некоторых героинь «антинигилистических» романов 60 — 70-х годов XIX в. Вера не гибнет. Ее неожиданным спасителем оказывается благородный и великодушный Иван Иванович Тушин, воплощающий в романе новый гончаровский идеал русского человека — отнюдь не «Штольца под русским именем».
Тушин имеет в романе прозвище «лесничий», поскольку «он жил в самой чаще леса». Этот герой устроил единственный в округе паровой пильный завод, держал «сведущего немца», специалиста-лесовода, «но не отдавался ему в опеку», а в свободное время любил читать французские романы, ходил на охоту и время от времени удивлял город «громадной пирушкой». Тушин давно влюблен в Веру, и именно его она избирает для передачи Марку отказа от дальнейших встреч. Взбешенный и униженный Марк исчезает из города, а самоотверженный решительный Тушин заявляет бабушке: «Дайте же мне Веру Васильевну, дайте мне ее!» Между тем Райский по свежим следам событий начинает сочинять роман «Вера»...
Роман "Обрыв": критика
Нужно отметить в целом отрицательное отношение к его роману со стороны «революционно-демократической» критики. Впрочем, громоздкий «Обрыв» был прохладно встречен и критиками других направлений. Подобные факты, однако, не дают настоящих оснований считать произведение «неудачей» Гончарова. Суд современников далеко не всегда справедлив. В начале XXI в. уже вряд ли актуальны волновавшие когда-то критику вопросы наподобие того, есть ли образ Марка Волохова карикатура на революционера-демократа или, напротив, недостаточно резкое его разоблачение. В романе есть немало сторон, сильных в чисто художественном отношении.
Так, Гончаров проявил себя именно в «Обрыве» великолепным бытописателем. Словесные картины жизни волжского городка поражают авторской наблюдательностью и по своей зримости напоминают полотна жанровой живописи.
Питомец натуральной школы неожиданно сказался в знаменитом писателе, который находчиво и непринужденно применяет литературную «технику» физиологических очерков времен его молодости, насыщая повествование и описание множеством конкретных жизненных деталей.
В романе «Обрыв» Гончаровым создан целый ряд ярко написанных колоритных характеров (председатель казенной палаты Нил Андреевич, старинный друг бабушки Тит Никоныч Ватутин, провинциальная «львица» Полина Карповна Крицкая, университетский друг Райского учитель Леонтий Козлов и его жена Уленька, дворовый Савелий и его жена Марина и т. д.).
Эротическая проблематика
Гончаров впервые отдал в «Обрыве» щедрую дань и эротической проблематике, дотоле бывшей своего рода прерогативой такого крупного романиста-современника, как А. Ф. Писемский, но не принадлежавшей к числу характерных черт произведений самого Гончарова. Нельзя не заметить, что случившееся в конце концов с Верой происходит в «Обрыве» на фоне цветастой эротики — читатель как бы подготавливается к этой драме автором. Гончаровым явно не случайно подробно, все с той же картинностью, описываются похождения двух любвеобильных красавиц — Уленьки и Марины. Сюда же следует отнести пребывающую в непрестанной готовности к флирту со всяким свежим человеком Полину Карповну. Да и Райского «страстный змей» однажды доводит то такого состояния, что лишь невинное простодушие Марфеньки спасает саму девушку и отрезвляет «братца». Естественно, все это так подробно изображается писателем, поскольку высвечивает неблагоприятное моральное состояние современного общества, способствующее бедам, в которые попадает молодежь. Однако Гончаров, пожалуй, порой излишне увлекается нагнетанием подобных коллизий, подспудно едва ли не любуясь той же Мариной.
Сочинение
Роман «Обрыв» вынашивался автором около двадцати лет (1849-1869). Гончаров писал: «Этот роман была моя жизнь: я вложил в него часть самого себя, близких мне лиц, родину, Волгу, родные места, всю, можно сказать, родную и близкую мне жизнь».
Но любимое детище оказалось далеко не самым лучшим созданием автора. Консерватизм Гончарова, усилившийся в 60е годы, привёл к тому, что оценка соотношения сил в стране, данная в романе, оказалась неправильной. Это выразилось в откровенной идеализации патриархальной старины и во враждебном изображении революционной демократии того времени.
Роман «Обрыв» носил в первоначальных планах название «Художник». Главный герой его - художник Райский. Райский - даровитая натура. Его тянет к искусству - к живописи, поэзии, скульптуре. Но в области искусства он ничего не достигает. Причиной этого является неспособность его к упорному, усидчивому труду, неумение доводить до конца свои замыслы. Райский - это разновидность «лишнего человека» своей эпохи. Уехав за границу, он разделяет участь большинства «лишних людей», метавшихся в поисках счастья с одного места на другое. Идеализация в романе «старой, консервативной русской жизни» нашла себе основное выражение в образе Бережковой-бабушки, как все называют её в романе.
В бабушке всё своеобразно, гармонично. У неё есть дворянская спесь и родовая гордость, она даже несколько деспотична и в то же время умеет быть терпимой и уважать чужое мнение. Она строга и требовательна к людям, но Марфиньку и Веру, своих внучек, любит глубоко и нежно. Образ бабушки в изображении Гончарова превратился в символ «другой великой бабушки» - России патриархальной, старозаветной.
Иное отношение у Гончарова мы видим к представителю революционнодемократических идей Марку Волохову.
Волохов - политический ссыльный. В провинции он с увлечением отдаётся пропаганде материалистических и социалистических идей и объявляет непримиримую борьбу консервативным воззрениям и устоям жизни. Он умён *и наблюдателен. В разговорах Волохова с Райским и Верой проявляются его остроумие и начитанность. Есть у него и другие положительные качества. Так, чувство товарищества толкает его просиживать ночи у постели заболевшего Козлова. Все эти положительные свойства Волохова легко объясняют его влияние на окружающих, в частности на Веру.
Но автора страшили люди, «готовые от почвы праздной теории безусловного отрицания перейти к действию». В «новых людях» Гончарова отталкивали их материализм, прямолинейность и презрительное отношение к эстетике. Поэтому он окрасил
образ Марка густыми непривлекательными красками. Марк превратился у него в тип циника, нигилиста. Отрицание собственности выражается у него в краже яблок из чужого сада. Демонстрируя презрение к традициям. Волохов принципиально пользуется вместо двери окном. Представление о свободе у цего претворяется в проповедь свободной любви, «любви на срок».
В конечном итоге образ Марка Волохова оказался карикатурой на молодёжь 60-х годов. Идеал верности старой бабушкиной морали и отрицание разрушительного влияния новой, революционной идеологии вскрывается в романе также при помощи образов Марфиньки и Веры. У Марфиньки сложившийся взгляд на жизнь, не знающий никаких «проклятых вопросов» и сомнений. В основе этого взгляда лежит традиция, верность идеалам патриархальной, «бабушкиной» Руси. Собственный жизненный идеал её прост и нетребователен. Она вся земная, непосредственная, цельная. «Нет, нет, я вся здешняя, вся вот из этого песочку, из этой травки»,- заявляет она. От неё веет поэзией, радостью, красотой. Это грациозный образ девушки, простой и наивной, гармоничной в сочетании всех своих внешних и внутренних свойств.
Значительно сложнее образ Веры, сестры Марфиньки. Райский, характеризуя Марфиньку, как «луч. тепло и свет», говорит о Вере: «Эта вся - мерцание и тайна,как ночь - полная мглы и искр, прелести и чудес». В противоположность Марфиньке, Вера не удовлетворяется старым бытом и в доме бабушки живёт по-своему, сложным внутренним миром. Она много и серьёзно читает, вырабатывает свой, независимый взгляд на жизнь, рвётся к какомуто ей самой ещё неясному, но прекрасному идеалу.
И когда на её пути появляется Марк с его смелым презрением к рутине, он кажется ей героем, который поведёт её вперёд. Вера влюбляется в него. Однако взгляды на любовь у неё и у Марка оказались различными, и Веру постигает горькое разочарование.
Пережив страсть - эту «грозу жизни», по выражению Райского, Вера смиряется в своих тревожных порывах. Она как бы капитулирует перед тем старым миром, вырваться из рутины которого она так страстно стремилась. Вера приходит к убеждению, что старый, бабушкин порядок «есть существенный, не погрешительный, совершеннейший идеал жизни».
Несмотря на искусственность финала романа, Вера остаётся одним из самых пленительных женских образоз в русской художественной литературе XIX в.
Для понимания авторского замысла романа важен и образ Тушина. Тушин - это помещик, заводчик, лесопромышленник, провинциальный делец. Он умело хозяйничает з своём имении, применяя новые методы капиталистического хозяйства. Райский говорит о нём: «Тушин - наша истинная «партия действия», наше прочное будущее». Нетрудно увидеть, что в лице Тушина Гончаров дал только новый вариант просвещённого дельца, тип которого он ещё раньше приветствовал в лице Адуевадяди и Штольца.
Но тип буржуазного дельца оказался обрисованным у Гончарова только общими чертами. Тушин, как признавался потом сам автор, оказался лишь бледным, неясным намёком «на лучшее большинство» нозого поколения. В романе «Обрыв» особенности таланта Гончарова - эпическая манера повествования, тщательная обработка деталей, превосходный язык - выступают необычайно ярко. Особенно удались Гончарову женские образы романа, достойные кисти автора «Обломова». Веру и Марфиньку можно поставить рядом с образами Татьяны и Ольги из романа Пушкина «Евгений Онегин».
К недостаткам романа следует отнести неверную трактовку образа Волохова, бледность образов Беловодовой и Тушина.
Критика довольно единодушно высказалась против ложной идеи романа. Салтыков-Щедрин в статье «Уличная философия» указывал, что в романе «Обрыв» Гончаров совершенно исказил идею революционного поколения.
Рыбасов А. П. Примечания // Гончаров И. А. Собрание сочинений: В 8 т. - М.: Гос. изд-во худож. лит., 1952-1955.
Т. 6. Обрыв: Роман в пяти частях. [Ч. III-V]. - 1954 . - С. 431-454.
«Обрыв» Гончарова - один из лучших русских реалистических романов, отобразивших жизнь дореформенной России, сыгравших важную роль в борьбе с крепостничеством и его остатками. В нем писатель продолжал разрабатывать основную тему своего творчества - тему «борьбы с всероссийским застоем», обломовщиной в различных ее видах. Сила реализма Гончарова в этом романе выразилась в том, что он сумел показать существенные явления русской жизни 1840-1850 годов, глубокий кризис крепостнического общества, распад патриархальных основ жизни и морали, «состояние брожения», полную драматизма «борьбу старого с новым». Именно в этой борьбе старого и нового состоит основной жизненный конфликт и пафос романа.
«Двадцать лет тянулось писание этого романа», - свидетельствовал Гончаров (см. статью «Лучше поздно, чем никогда» - т. 8 наст. изд.).
Первоначальный замысел его возник у Гончарова еще в конце 40-х годов. «План романа «Обрыв», - писал Гончаров в другой статье, - родился у меня в 1849 году, на Волге, когда я, после четырнадцатилетнего отсутствия, в первый раз посетил Симбирск, свою родину. Старые воспоминания ранней молодости, новые встречи, картины берегов Волги, сцены и нравы провинциальной жизни - все это расшевелило мою фантазию, - и я тогда уже начертил программу всего романа, когда в то же время оканчивался обработкой у меня в голове другой роман, «Обломов» («Намерения, задачи и идеи романа «Обрыв» - т. 8 наст. изд.).
Но осуществление этого замысла отодвинулось на долгое время. В 1852 году Гончаров отправился в кругосветное плавание и «унес роман, возил его вокруг света в голове и программе» вместе с «Обломовым», а по возвращении в Петербург в 1854 году готовил к печати «Очерки путешествия» - «Фрегат «Паллада». В 1857-1858 годах он закончил и издал роман «Обломов», после чего приступил к «обработке» «Обрыва», образы, сцены, картины которого годами, по словам самого романиста, «теснились в воображении» и требовали «только сосредоточенности, уединения и покоя, чтобы отлиться в форму романа».
В 1859-1860 годах Гончаров напряженно работал над «Обрывом», который тогда еще был «далек до конца»: к началу 60-х годов вчерне были написаны три части. Ряд глав из первой части Гончаров опубликовал в журналах: в «Современнике» (1860, № 2) был напечатан отрывок «София Николаевна Беловодова», в «Отечественных записках» (1861, №№ 1 и 2) - отрывки «Бабушка» и «Портрет».
Но в дальнейшем работа над романом почти приостановилась вследствие того, что перед Гончаровым в ту пору встали новые творческие задачи.
60-е годы характеризуются обострением классовых противоречий и политической борьбы в стране. Ленин, характеризуя обстановку в начале 60-х годов, писал, что тогда «самый осторожный и трезвый политик должен был бы признать революционный взрыв вполне возможным и крестьянское восстание - опасностью весьма серьезной» (В. И. Ленин , Сочинения, т. 5, стр. 27). В этой обстановке резче определились и идейные расхождения Гончарова с лагерем русской революционной демократии.
Определяющим идейным моментом в творчестве Гончарова всегда была его связь с прогрессивным направлением русской общественной мысли, его стремление служить интересам народа, отрицательное отношение к крепостничеству. Гончаров глубоко любил свою родину и верил в ее великое и светлое будущее. Однако он не видел верных путей дальнейшего развития русской жизни. Исходя из либеральных убеждений, он полагал, что преобразование общества произойдет «путем реформ», что старое отомрет, а новое будет возникать и упрочиваться «без насилия, боя и крови». В 60-е годы, не отказываясь от борьбы с крепостническими пережитками, он вместе с тем отрицательно относился к программе «новых людей», русских революционных демократов.
Гончаров видел, что к началу 60-х годов в русской общественной жизни произошли большие изменения, и, конечно, не мог в своем новом романе уклониться от изображения современности. Особенно остро он чувствовал необходимость высказать свое отношение к воззрениям «новых людей». Все это, естественно, привело к значительной идейной и художественной ломке первоначального замысла произведения и надолго задержало его окончание. Гончаров считал, что именно две последние части романа (IV и V) определят его идейное значение. В письме к С. А. Никитенко от 29 мая 1868 года он писал: «Художественности своих тетрадей я еще боюсь поверить - хотя она там, может быть, и есть, но не выделанная, не в муке, а в зернах, не смолотая. Все это должно получить значение, когда будет написана другая половина».
Трудности, вставшие перед Гончаровым, были так велики, что он одно время хотел даже бросить дальнейшую работу над романом. Весной 1868 года он прочитал первые три части «Обрыва» издателю «Вестника Европы» М. М. Стасюлевичу и А. К. и С. А. Толстым. Прочитанные части романа были одобрены, и это послужило внешним толчком к возобновлению работы. Письма Гончарова к М. М. Стасюлевичу свидетельствуют о том, с каким напряжением писался дальше роман. Полностью «Обрыв» был завершен в апреле 1869 года.
За год до опубликования «Обрыва» в «Вестнике Европы» Н. А. Некрасов как редактор «Отечественных записок», передового демократического журнала того времени, обратился к Гончарову с предложением напечатать роман в его журнале. В ответном письме Некрасову от 22 мая 1868 года Гончаров писал: «Я не думаю, чтобы роман мог годиться для Вас, хотя я не оскорблю в нем ни старого, ни молодого поколения, но общее направление его, даже сама идея, если не противоречит прямо, то не совпадает вполне с теми, даже не крайними началами, которым будет следовать ваш журнал. Словом, будет натяжка».
Это письмо Гончарова чрезвычайно важно для понимания его общественной позиции и его взаимоотношений с революционно-демократической частью русского общества в 60-х годах. Однако он явно односторонне решает здесь вопрос о возможности напечатания романа в некрасовском журнале. Фигура Марка Волохова, отразившая тенденциозное отношение Гончарова к революционной демократии, в известной мере заслонила от него самого другие, прогрессивные стороны «Обрыва», его гуманизм, антикрепостническую направленность, критику в нем барско-дворянской романтики и бесплодного либерализма.
В «Обрыве» Гончаров ставил перед собою задачу нарисовать картину не только «сна и застоя», но и «пробуждения» русской жизни. Наиболее ярко и полно этот мотив в романе выражен в образе Веры. Ее стремление к «новой жизни» и «новой правде», ее живой и независимый ум, гордый и сильный характер, нравственная чистота - все эти черты сближают и роднят Веру с передовой молодежью 60-х годов. В. Г. Короленко в своей статье «И. А. Гончаров и молодое поколение» (1912) писал, что в образе Веры ярко выражено то, что «переживало тогдашнее «молодое» поколение... когда перед ним впервые сверкнул опьяняющий зов новой, совершенно новой правды, идущей на смену основам бабушкиной мудрости» (В. Г. Короленко , Избр. соч., ГИХЛ, 1935, стр. 572).
Создав этот образ, Гончаров осуществил свою заветную и давнюю мечту о «светлом и прекрасном человеческом образе», который, по его признанию в одном из писем (к И. И. Льховскому, июль 1853 г.), вечно снился ему и казался недостижимым. Следует, однако, заметить, что в первоначальной «программе» романа Вера (40-50-е годы) представляла собою более цельный характер, чем тот, который обрисован в романе, что видно и из анализа рукописных вариантов (ср. стр. 437-438).
Как герой «переходной» эпохи, как «проснувшийся Обломов», задуман был другой центральный персонаж «Обрыва» - Райский. «Райский», - писал Гончаров в статье «Лучше поздно, чем никогда», - натура артистическая: он восприимчив, впечатлителен, с сильными задатками дарования, но все-таки сын Обломова... Райский мечется и, наконец, благодаря природному таланту или талантам, бросается к искусству: к живописи, к поэзии, к скульптуре. Но и тут, как гири на ногах, его тянет назад та же «обломовщина».
Гончаров критикует фальшивую, оторванную от жизни романтику Райского, его либеральное фразерство, осуждает его за пустое существование: «Новые идеи кипят в нем: он предчувствует грядущие реформы, сознает правду нового и порывается ратовать за все те большие и малые свободы, приближение которых чуялось в воздухе. Но только порывается...»
Подлинного мастерства достигал Гончаров в изображении человеческих характеров, в раскрытии чувств и переживаний своих героев. А. М. Горький причислял Гончарова к «великанам литературы нашей», которые «писали пластически... богоподобно лепили фигуры и образы людей, живые до обмана...» (М. Горький . Собр. соч. в 30 томах, т. 25, стр. 235). Образы своих произведений Гончаров черпал из русской жизни и был глубоко русским писателем: в «Обрыв» он вложил «много тепла, любви... к людям и своей стране» (из письма к М. М. Стасюлевичу от 19 июня 1868 года.)
Правдивые, реалистические образы и превосходный язык объясняют, почему этот роман Гончарова высоко ценится нашей современностью. Вместе с тем в «Обрыве», более чем в каком-либо другом романе Гончарова, проявилась ограниченность мировоззрения писателя. Это неизбежно отразилось на существе и направленности ряда образов и прежде всего - образов Волохова, Веры, Райского и др.
В предуведомлении к журнальной публикации «Обрыва» «От автора» Гончаров указывал, что «в программе романа, набросанного еще... в 1856 и 1857 годах», не было фигуры Марка Волохова и что «под конец романа, начатого давно и конченного недавно», эта личность приняла «более современный оттенок». Первые упоминания о Марке Волохове мы находим в письмах Гончарова к С. А. Никитенко, относящихся к 1860 году. В то время еще самому романисту не ясно было это лицо. «Я начал было писать, да не пишется, во 1-х, еще не обдумал Маркушку, во 2-х, не могу сосредоточиться», - писал он из Булони 12 августа (31 июля). Еще более категорически говорилось в последующем письме (от 6/18 августа): «...К Маркушке и приступить не умею, не знаю, что из него должно выйти» (см. «Литературный архив», 4, М.-Л. 1953, стр. 148 и 149).
Впоследствии Гончаров неоднократно высказывался по поводу возникновения и эволюции замысла этого образа. Так, в статье «Намерения, задачи и идеи романа «Обрыв» он писал: «В первоначальном плане романа на месте Волохова у меня предполагалась другая личность - также сильная, почти дерзкая волей, не ужившаяся, по своим новым и либеральным идеям, в службе и петербургском обществе и посланная на жительство в провинцию, но более сдержанная и воспитанная, нежели Волохов... Но, посетив в 1862 году провинцию, я встретил и там, и в Москве несколько экземпляров типа, подобного Волохову. Тогда уже признаки отрицания или нигилизма стали являться чаще и чаще...
Тогда под пером моим прежний, частью забытый, герой преобразился в современное лицо...»
Говоря о «признаках отрицания или нигилизма», Гончаров несомненно имел в виду «новых людей», революционную демократию. Предубежденное отношение Гончарова к идеалам передовой русской молодежи и явилось определяющим моментом для «преображения» ранее задуманного героя в Волохова, для придания ему «более современного, по выражению Гончарова, оттенка».
Изучение рукописей романа позволяет видеть, что даже на последних этапах работы над романом Гончаров рисовал Волохова в более положительном свете, чем в окончательном тексте. В главе, которая вначале была расположена между XXI и XXII главами пятой части романа и затем целиком исключена автором, рассказывалось о посещении Райским Волохова. Спор, который происходил между ними, весьма характерен для предреформенной обстановки и по существу отражал как либеральную, так и демократическую точки зрения на задачи русской общественной жизни. Воспроизводим этот эпизод.
«Райский молча пошел к двери и вдруг обернулся.
Зачем вы... приезжали сюда? - с грустным упреком сказал он.
А вы зачем родились на свет? Я не приезжал: меня сослали, я не знал, что найду здесь, привезли и не ошиблись: я попал в каторгу... Однако будьте же хоть немного справедливы, Райский: как вы думаете, зачем? Я вот отдал вам справедливость: вы огромное дело сделали - выгнали Тычкова! А после меня... как вы думаете, город тот же остался, что был?
Нет... - задумчиво сказал Райский, - соглашаюсь, что не тот. Губернатор не дремал, беспокоился, смотрел зорче, полицмейстер суетился, а с ними и вся команда. Смотрели за вами, смотрели вместе и за другими... Уверить, что бога нет, что губернатор не губернатор, а миф, а полицмейстер изверг рода человеческого - вам не удалось, а между тем они не дремали, шевелились, книги ваши забудут, но станут читать другие... Да, вы не бесполезны...
Видите, отыскали же пользу: постарайтесь, подумайте - и еще найдете, - иронически поощрял его Волохов.
Я не отрицаю пользы: вы много запросили, как купцы запросят рубль, а получат гривенник. Уедем оба: я тоже скоро уезжаю - нас не нужно больше. Тут придут другие...
Какие это другие? Эти что будут делать?
А вот Трынкин переулок мостить, мосты строить, судить мужиков за полушубок... И все это сделают при боге. Он не помешает...
А народ, мужики, те что будут...
О мужиках уж хлопочут. Вы знаете, слышали, работа идет. Ведь вы были в Петербурге. И здесь думают о них.
Это в городе, а за городом? Мужики? - насмешливо спросил Марк.
А за городом есть Тушин, например... Вот это «партия действия».
В другом варианте Волохов высмеивает либеральную ограниченность Райского:
«Вот вы выгнали Тычкова, - говорит он, - и думаете, что все успокоилось в природе и пора опять за розы и за соловья...»
«Мои идеалы - еще дальше ваших», - возражает Райский, что вызывает у Волохова язвительную насмешку: «Не от мира сего!.. Гуманизатор! Трынкин переулок принимаете к сердцу, а туда за город, в поля, селы и усадьбы ваш гуманитет не достанет... Туда еще «работников» не нашлось...»
Мысли Волохова, следовательно, обращены к «мужикам», «в поля, селы и усадьбы», что же касается Райского, то свои надежды он связывает с «работой», которая «идет в Петербурге», то есть с деятельностью либеральных кругов по подготовке крестьянской реформы.
Гончаров и в печатной редакции романа показал «ум», «волю» и «какую-то силу» Волохова, но вместе с тем отказался от серьезной характеристики его политических убеждений. Не исключено, что люди, подобные Волохову, встречались тогда в жизни, но ошибка Гончарова состояла в том, что он пытался обрисовать Волохова типичным представителем «новых людей».
Гончарову казалось, что в Волохове он разоблачил всю несостоятельность новых революционных учений и новой морали или, как он говорил, «новой лжи». В действительности же, даже тогда, когда писатель и пытался коснуться характеристики мировоззрения этого типичного, по мнению Гончарова, представителя «новых людей», он приписывал ему, в весьма упрощенном виде, те «крайности отрицания» и вульгарно-материалистический подход к явлениям природы и общественной жизни, которые не были присущи революционной демократии.
Таким образом, фигура Волохова, вырисовавшаяся в «Обрыве» в 60-х годах, существенно меняла направление романа, вносила в него реакционную тенденцию.
Существенным изменениям в 60-х годах подверглась и обрисовка характера Веры. «У меня, - писал Гончаров Е. П. Майковой в 1869 году, - первоначально мысль была та, что Вера, увлеченная героем, следует после, на его призыв, за ним, бросив все свое гнездо, и с девушкой пробирается через всю Сибирь». Осуществление этого первоначального замысла поставило бы, несомненно, образ Веры, по своей прогрессивной общественной значимости, в ряд таких героических образов русских женщин, как Елена из «Накануне» Тургенева, как некрасовские «Русские женщины». Однако этот замысел не нашел своего воплощения.
Вместе с тем, даже в рукописных вариантах романа, написанных в начале 60-х годов, в образе Веры более решительно подчеркнуты черты, характеризовавшие ее передовые стремления, ее смелый и независимый взгляд на жизнь, на общественные и личные права женщины. Интересен с этой точки зрения, например, вариант XV главы третьей части (где рассказывается о чтении старого «нравоучительного» романа):
«- А ты что скажешь, Верочка? - спросила бабушка.
Та молчала.
Скажи что-нибудь.
Что, бабушка, сказать, вот брат сказал: дичь.
У него все дичь: он сам сочиняет книжки. А ты скажи свою критику, как тебе показалась история.
Глупая, бабушка, история. <Неправда>1
Отчего же глупая, и кто глуп: все лица или сочинитель?
И сочинитель, и лица.
Чем же лица глупы?
Как же терпели такую пытку над собою?
А что им делать? Страсть сильна: они не могли одолеть ее и поплатились на всю жизнь. Что было им делать?
Бежать! - вдруг сказала Вера.
Бабушка окаменела, а Райский вдруг вскочил с дивана и разразился гомерическим смехом. Вера, как кошка, шагнула за дверь и исчезла».
Насколько иначе романист стал рисовать Веру в 60-х годах, свидетельствует и другой факт. В первоначальной «программе» романа Вера по своим убеждениям не расходилась с любимым ею человеком (на место которого впоследствии стал Марк Волохов) и даже отправлялась за ним в ссылку, в Сибирь. В писавшемся уже в 60-е годы романе отношения между ней и Волоховым основаны не на сходстве, а на глубоком различии их убеждений. «Я хотела, - говорит Вера Волохову, - сделать из тебя друга себе и обществу, от которого отвела тебя праздность: твой отважный, пытливый <блуждающий> ум и самолюбие».
Эта фраза отсутствует в печатном тексте романа, но мотив, выраженный в ней, Гончаров сохранил.
Спор между Верой и Марком Волоховым романист рассматривал как конфликт двух лагерей русского общества. В «Предисловии» к «Обрыву» он писал: «Спор остался нерешенным, как он остается нерешенным - и не между Верой и Волоховым, а между двумя аренами и двумя лагерями».
Образ Веры в финале романа противоречив. Гончаров заставил ее примириться с «старой мудростью» бабушки, олицетворявшей консервативную мораль дворянского общества. Пережив «обрыв», Вера обретает «силу страдать и терпеть». Это было, конечно, нарушением внутренней логики образа, отступлением от правды жизни. Но в этом примирении с окружающим она не находит избавления от тревожных вопросов жизни. Несомненно, она не найдет подлинного счастья и с Тушиным - этим, с точки зрения романиста, героем современности. В рукописи романа и этот мотив был первоначально очерчен гораздо сильнее (в варианте VI главы пятой части).
Однако, несмотря на изменение первоначального замысла образа Веры, этот образ отличается глубокой правдивостью и реалистической силой и является одним из самых замечательных созданий художественного таланта Гончарова.
Некоторым, и в отдельных случаях существенным, изменениям подвергся в 60-х годах, на завершающих этапах работы, и образ Райского.
Следует заметить, что в 1860 году образ Райского, в связи с изменениями в замысле романа, не был ясен для Гончарова. В письме к С. А. Никитенко от 23 июня (4 июля) 1860 г. он, имея в виду Райского, писал: «Кто такой герой, что он такое, как его выразить - я стал в тупик. Вчера я напал на след новой, смелой мысли или способа, как провести героя через весь роман, но для этого надо бросить все написанное и начать снова...» («Литературный архив», 4, М.-Л. 1953, стр. 124). Однако в одном из последующих писем (от 6/18 августа) Гончаров не без огорчения признавался, что «самого героя не поймал нисколько за хвост» (там же, стр. 149).
В первоначальном замысле «Обрыва», возникшем еще в 1849 году, Гончаров хотел показать в Райском «серьезную человеческую фигуру», художника, стремящегося подчинить свое творчество интересам жизни. Тогда роман назывался «Художник», затем «Художник Райский», потом просто «Райский». Райский был центральной фигурой романа; это был измельчавший потомственный дворянин, один из людей 40-х годов, представитель прогрессивно настроенной дворянской интеллигенции той поры. Он ищет «дела» и находит свое призвание в служении искусству.
По этому замыслу, роман должен был начинаться с рассказа о родословной Райского. Гончаров предполагал написать целую историко-семейную хронику. «Была у меня предположена огромная глава о предках Райского, с рассказами мрачных, трагических эпизодов из семейной хроники их рода, начиная с прадеда, деда, наконец отца Райского, - писал Гончаров в «Необыкновенной истории». - Тут являлись один за другим фигуры елизаветинского современника, грозного деспота и в имении и в семье, отчасти самодура, семейная жизнь которого изобиловала насилием, таинственными, кровавыми событиями в семье, безнаказанною жестокостью, с безумной азиатской роскошью. Потом фигура придворного Екатерины, тонкого, изящного, развращенного французским воспитанием эпикурейца, но образованного, поклонника энциклопедистов, доживавшего свой век в имении между французской библиотекой, тонкой кухней и гаремом из крепостных женщин.
Наконец следовал продукт начала XIX века - мистик, масон, потом герой-патриот 12-13-14 годов, потом декабрист и т. д. до Райского, героя «Обрыва».
Однако эта глава так и не была написана. Значительно изменились и содержание и функция образа Райского в романе. В связи с этим Гончаров дал своему роману уже другое название: в 1868 году он назвал его «Вера» и, наконец, «Обрыв».
По первоначальному замыслу, Райский выступал в романе как положительный герой. Но впоследствии, и особенно в 60-х годах, содержание этого образа сильно изменилось. Наряду с такими положительными чертами, как «простота души, мягкость, искренность, глядевшая из каждого слова, и откровенность...», в облике Райского мы находим и много отрицательных черт. В известной мере сочувствуя Райскому в его духовных исканиях и даже, вопреки внутренней логике образа, несколько идеализируя его отношение к «драме» Веры (чтобы подчеркнуть «безнравственность» Волохова), Гончаров, однако, ставит прежде всего перед собою задачу разоблачения в Райском барски-дворянской романтики, дилетантской сущности всех его порывов к общественно-полезному делу. В статье «Лучше поздно, чем никогда» Гончаров дал четкую общественную характеристику этого типа людей. «Сам он, - говорит Гончаров о Райском, - живет под игом еще не отмененного крепостного права и сложившихся при нем нравов и оттого воюет только на словах, а не на деле: советует бабушке отпустить мужиков на все четыре стороны и предоставить им делать, что они хотят; а сам в дело не вмешивается, хотя имение - его».
При завершении работы над романом Гончаров в ряде случаев смягчил резкие филиппики Райского против аристократии (в сценах с Беловодовой), удалил из текста романа рассуждения Райского, имевшие резко обличительный, радикальный характер, в связи с тем, что они явно не вязались с той трактовкой и сущностью его образа, которые определились в дальнейшем, вследствие чего и не вошли в окончательную редакцию романа. Так, из начала XX главы второй части романа исключено было следующее:
«Но дела у нас, русских, нет, - решил Райский, - а есть мираж дела: а если и бывает, то в форме рабочего человека, в приспособлении к делу грубой силы или грубого умения, следовательно дело рук, плечей, спины: и то вяжется плохо, плетется кое-как, поэтому рабочий люд, как рабочий скот, делает все из-под палки и норовит кое-как отбыть свою работу, чтобы скорее дорваться до животного покоя. Никто не чувствует себя человеком за этим делом и никто не вкладывает в свой труд человеческого, сознательного умения, а везет свой воз, как лошадь, отмахиваясь хвостом от какого-нибудь кнута. И если кнут перестал свистать - перестала сила и двигаться, и ложится там, где остановился кнут. Весь дом около него, да и весь город, и все города в пространном царстве движутся этим отрицательным движением. Прямого, сознательного, свободного дела и труда у нас ни у кого нет, - думал он, - да только материальный труд для материальных целей плетется кое-как, и то так, где нужны две руки, лениво движется сотня их. Всего этого дела, которое кое-как плелось у него на глазах, довольно бы [для] одного здорового человека да дюжей работницы, а тут целый улей кишит. Вон бабушка с утра движется до ночи, потому что надо накормить весь дом, присмотреть за работами, за порядком в хозяйстве. Она не свободна, она тот же оброчный мужик. Мужики движутся за делом, потому что с них строго взыщут, если они остановятся: они делают кое-как. Повар тоже еле-еле делает свое дело, чтобы поспел обед и чтоб не слыхать грозы над собою. Но ему в голову не приходит, что соус к рыбе мог бы быть сделан вкуснее, что жаркое <может> должно быть несравненно лучше, если за ним присмотреть подольше. Кучер с бранью встает ночью, и задавая овса лошадям, угощает их нередко кулаком по морде за то только, что ему для них, «распроклятых», надо среди ночи накидывать тулуп и итти в конюшню. Марина, Аграфена, Татьяна - все морщатся при каждом приказании бабушки, и чуть последняя отвернется, ругаются, что надо итти в погреб, гладить, мыть!
А не в этой сфере, повыше? Где дело! Ни у кого, так чтоб каждый, так сказать, облизываясь от удовольствия, делал его, как будто бы ел любимое свое блюдо? А ведь только за таким делом и не бывает скуки! От этого все у нас, - думал он дальше, - и ищут <только> одних удовольствий и все вне дела. Начнем... с кого бы? Да хоть бы с чиновников: их всего больше у нас поверх рабочего люда: все заняты делом, все пишут, распоряжаются, у всякого своя часть, иные даже, особенно в Петербурге, замучиваются до смерти: а пусть каждый, если только он не отупел до конца, вглядится и вдумается сознательно в свою часть, в свою должность, в каждую бумагу, какую пишет: едва ли из сотни найдешь одного, который бы не нашел, что его часть, его должность и каждая бумага, какие он десятками пишет и рассылает по всем концам <России> - лишние, ненужные, что чуть ли не самым полезным и важным делом было, если он внезапно перестал писать, распоряжаться, посылать бумаги и скрестил бы праздно руки на груди!
Купцы: тоже густой слой - эти полезнее чиновников, но те только полезнее, которые близко соседят с рабочей силой. А вот эти наши мануфактуристы да посредники с иностранной торговлей - тоже, как чиновники, в минуту трезвого раздумья, могли бы спросить себя: «Зачем они на белом свете, что делают! зачем их целый легион толчется у прилавка, играет в шашки, пьет в харчевне чай и куда он тратит живую человеческую силу, смысл и волю и как называется тот паралич, который сковывает и то и другое?»
<Чтобы замаскировать отсутствие дела, придумали и пословицу: «Дела не делай, а от дела не бегай». >
А там, а там? а эти, а те... а я? а мне подобные? Какие легионы могли бы сформироваться из нас для дела, если б было у нас... дело?
Родивши нас - к чему готовили, каждого - меня, например? Ко всему! Марк недавно верно обозначил это: на все способны: в воины готовили, и в администраторы, и в землевладельца - по трем зайцам! А что вышло: будучи воином, я ни одного дня не чувствовал себя на своем месте, ни разу не понадобился на какую-нибудь практическую услугу, на дело: ученье, разводы, парад, караул - все только мираж дела!
Вспомнив про свою администрацию, он усмехнулся только. Художником быть - это не считалось делом, к этому не готовили.
А дела нет - один мираж дела!»
Особенно существенно в этом рассуждении Райского положение о том, что подневольный, крепостной труд подавляет в человеке его духовные силы, его творческие стремления. За исключением наивного суждения о том, что и бабушка «не свободна», что «она тот же оброчный мужик» и т. п., этот монолог написан Гончаровым в ряде моментов с той остротой критики и осуждения крепостничества, которая присуща была передовой литературе 40-50-х годов.
В образе Райского Гончаров несомненно сумел очень чутко и верно показать эволюцию так называемых «лишних людей» в послереформенную пору жизни, их духовное и идейное измельчание по сравнению с «лишними людьми», дворянскими интеллигентами типа Печорина, Бельтова, Рудина, выступавшими с прогрессивной для своего времени критикой существовавших тогда общественных условий. Добролюбов в статье «Что такое обломовщина?», подчеркивая историческую обусловленность и реальность этих образов, указывал, что в обстановке, когда появилась возможность борьбы за интересы народа и когда от слов надо было переходить к делу, так называемые «лишние люди» остались в стороне от общественной борьбы и кончали обломовщиной. В «Обрыве» Гончаров как бы шел вслед за Добролюбовым и с исчерпывающей полнотой показал родство «лишнего человека» Райского с Обломовым, показал, что и Райского «тянет назад» и губит «та же обломовщина».
Следы позднейшей переработки и изменений несет на себе и образ бабушки. Идеализируя в известной мере некоторые стороны патриархально-поместной жизни, Гончаров идеализировал также и бабушку, ее «мудрость и силу». Вся Малиновка, ее «царство», «благоденствует ею». В драме, которая разыгрывается в «Обрыве», побеждает в конце концов бабушкина «правда», патриархальная мораль.
Образ Тушина введен был в «Обрыв» одновременно с образом Волохова. Сам Гончаров признавался, что Тушин - это лицо целиком вымышленное и притом мало удавшееся ему. «Нарисовав фигуру Тушина, - писал он в статье «Лучше поздно, чем никогда», - насколько я мог наблюсти новых серьезных людей, я сознаюсь, что я не докончил, как художник, этот образ - и остальное (именно в XVIII главе II тома) договорил о нем в намеках, как о представителе настоящей новой силы и нового дела уже обновленной тогда (в 1867 и 1868 гг., когда дописывались последние главы) России».
Указывая, что в Тушине он имел в виду и намекнул «на идею, на будущий характер новых людей» и что «все Тушины сослужат службу России, разработав, довершив и упрочив ее преобразование и обновление», Гончаров тем самым, в силу ограниченности своих взглядов, идеализировал этого буржуазного дельца, его роль в общественной жизни.
Таковы основные изменения и переделки, которые были произведены Гончаровым в «Обрыве» в 60-х годах.
Сознавая, что роман может вызвать в связи с образом Волохова неблагоприятную критику, Гончаров счел необходимым обратиться к читателям журнала с особым предуведомлением, в котором указывал, что его роман в основном отображает старую, дореформенную жизнь и было бы неверно искать в нем полного отражения современности. Однако вместе с тем Гончаров подчеркивал, что он не мог в 60-х годах вовсе уклониться от ее изображения, что ему многое пришлось изменить и дописать заново, что и определило «разницу в пере».
Редактор «Вестника Европы» М. М. Стасюлевич в предисловии к первому отдельному изданию романа «Обрыв» (1870) также обращал внимание на то, что «полный ход и действие главных лиц романа, как известно, совершается в начале пятидесятых годов... Автор уясняет нам в том времени не столько источники новой жизни, сколько указывает результаты предшествующего периода. Предвестников нашей эпохи мы не видим потому в этом романе, но их нельзя было видеть в ту пору и в самой тогдашней жизни».
Эта точка зрения была характерна для либеральной критики «Обрыва», которая была явно разочарована романом именно потому, что в нем автор не показал человека либеральных взглядов и стремлений, деятеля правительственных реформ, как главного героя современности. Бесспорно и то, что резкое осуждение критикой фигуры Волохова заставило «Вестник Европы» умолчать о попытке Гончарова выдать Волохова за представителя «новых людей».
В читательских кругах с интересом ожидали появления нового романа Гончарова. В печати «Обрыв» вызвал многочисленные критические отклики. Со статьями и рецензиями выступили в 60-х годах журналы и газеты различного общественного направления; в них нашла отражение острота идейной борьбы того времени, однако роман не получил всесторонней и полной оценки.
Журнал реакционного толка «Русский вестник» пытался выставить Гончарова певцом патриархально-дворянской жизни, «поэтом захолустья». Журнал обходил и всячески затушевывал критику в романе «старой правды», патриархального быта и нравов, крепостнического «сна и застоя». Выразив свое сочувствие таким образам романа, как Ватутин, Марфенька и бабушка, автор статьи осуждал Гончарова за то, что тот, якобы, «осквернил седины» бабушки, рассказав историю ее «падения». «Русский вестник» извратил подлинный, прогрессивный смысл выступления Гончарова в защиту права русской женщины на свободу чувства, показавшего в «Обрыве», что в так называемом падении и бабушки и Веры виновно само общество.
Крайне отрицательно «Русский вестник» отнесся к образу Веры. Все прогрессивное в ней он расценивал как «ненормальное явление», заявив, что Вера - это «незрелый плод нездоровых учений», нечто среднее между «кисейной барышней» и «стриженою нигилисткой». Журнал упрекал Гончарова также в том, что его Волохов не может служить серьезным оружием для борьбы с революционными стремлениями в русском обществе, поскольку в этом образе не дано «должного», с точки зрения «Русского вестника», «ниспровержения» «политических и социальных мечтаний, а тем более религиозного материализма» («Русский вестник», 1869, № 7).
Критик либеральной газеты «С.-Петербургские ведомости» находил «одним из наиболее интересных» образов «Обрыва» образ Веры. «С.-Петербургские ведомости» намеренно обошли молчанием в оценке образа Райского тот факт, что в нем объективно были развенчаны как бесплодные те настроения, которые были характерны для дворянско-либеральной интеллигенции. Образ Волохова не вызвал у критика «Обрыва» по существу каких-либо возражений, что свидетельствовало о том, что взгляды критика в данном случае не противоречили оценке этого образа самим Гончаровым.
Критические статьи об «Обрыве», появившиеся в печати радикально-демократического направления, грешили односторонностью: правильно осудив реакционные тенденции романа, они вместе с тем игнорировали его положительные, прогрессивные стороны. Характерной для радикально-демократической критики того времени была статья об «Обрыве» Н. Шелгунова «Талантливая бесталанность». По мнению Шелгунова, Марк Волохов определяет собою все существо и направление романа «Обрыв» («Дело», 1869, № 8).
Суровой и принципиальной критике реакционные тенденции «Обрыва» были подвергнуты в органе русской революционной демократия 60-х годов - «Отечественных записках». Статья Салтыкова-Щедрина «Уличная философия» показала всю глубину и серьезность идейных расхождений передовой части русского общества с автором «Обрыва» в понимании ряда явлений русской действительности того времени.
Щедрин не ставил перед собою задачи дать полный критический анализ романа «Обрыв». «Вот мысли, - говорил он в начале своей статьи, - на которые мы невольным образом были наведены чтением пятой части романа г. Гончарова «Обрыв». Тем не менее мы взялись за перо вовсе не с тем, чтобы дать читателю оценку нового произведения знаменитого нашего беллетриста... а желаем сказать здесь несколько слов только об одной составной части этого романа, а именно о философии почтенного автора». Признавая в Гончарове «талантливого романиста», который в прошлом принес немалую пользу русскому обществу, Щедрин осудил автора «Обрыва» за его попытку выдать Марка Волохова за представителя «молодого поколения и тех идей, которые оно внесло и стремилось внести в нашу жизнь». В Волохове, справедливо замечал Щедрин, в извращенном духе истолкована идея революционного «отрицания», извращены идея стремления к «познанию истины», к передовым научным знаниям, и принципы новой общественной морали.
Вскрыв нелепость и неправдоподобность многих высказываний и поступков Волохова, которые, по мнению Гончарова, якобы «характеризуют «нового человека», Щедрин указал, что это мнение писателя отражает так называемую «уличную философию», основанную на реакционных предрассудках и заблуждениях. Тенденциозность обрисовки Волохова в «Обрыве» Щедрин расценивает как отступление Гончарова от своих прежних прогрессивных и гуманных идеалов.
Справедливо критикует Щедрин попытку Гончарова доказать в романе, что будто «стремление к познанию сил и свойств природы, стремление ввести в жизнь элемент сознательности» чуть не погубили Веру и что спасло ее только «прочное, живое и верное, заключающееся в старой жизни». Ни бабушка, ни Ватутин, ни Райский, которые в романе противопоставлены Волохову как спасители Веры, конечно, замечает Щедрин, не годились для этой роли, так как нет в жизни «ничего более мертвенного, более неверного, нежели их жизнь» (Н. Щедрин , Полн. собр. соч., т. VIII, М. 1937).
Свою статью Щедрин заключал справедливым упреком Гончарову в том, что тот не понял суть и смысл передовых стремлений молодого поколения, современности.
Гончаров очень болезненно переживал критику романа «Обрыв». «Сколько я слышу, - писал он в одном из своих писем к М. М. Стасюлевичу, - нападают на меня за Волохова, что он - клевета на молодое поколение, что такого лица нет, что оно сочиненное. Тогда за что же так сердиться? Сказать бы, что это выдуманная, фальшивая личность, и обратиться к другим лицам романа и решить - верны ли они, и сделать анализ им, что и сделал бы Белинский. Нет, они выходят из себя за Волохова, как будто все дело в романе в нем!» Несмотря на всю полемичность этого высказывания Гончарова, его желание услышать всестороннюю оценку романа резонно и понятно.
В 1870 году Гончаровым была написана вступительная статья к отдельному изданию «Обрыва», которая не была, однако, им опубликована. Ряд положений из этой статьи, а также из статьи «Намерения, задачи и идеи романа «Обрыв» (1875), не предназначавшейся для печати, вошел в его известную работу «Лучше поздно, чем никогда» (см. т. 8 наст. изд.).
Предубежденное отношение Гончарова к революционно-демократическому движению 60-х годов, оценка ряда явлений русской общественной жизни того времени с ограниченных и порою консервативных позиций - все это повредило, конечно, «Обрыву». Именно эта ограниченность общественных воззрений художника и была причиной всех тех отступлений от реализма, которые Гончаров допустил в своем последнем романе. Но эти недостатки не могут от нас заслонить больших и важных достоинств «Обрыва». В «Обрыве» Гончаров в основном остался верен себе как истинный художник-реалист.
Созданные им образы и картины свидетельствуют о критическом взгляде художника на действительность, о стремлении подчинить свое творчество «интересам жизни». Как ни мал и узок сам по себе мир «бытия» дворянско-поместной усадьбы Малиновки, в нем, этом мирке, широко и во многом объективно отображен ряд существенных черт и тенденций русского общественного развития. В самых обычных фактах и явлениях быта и нравов, в переживаниях своих героев Гончаров умел находить глубокие конфликты и противоречия, драматизм жизни. «Думал ли я, - говорит в романе Райский, - что в этом углу вдруг попаду на такие драмы, на такие личности? Как громадна и страшна простая жизнь в наготе ее правды...»
Как художник Гончаров достигал высокой и вдохновенной поэтичности в своих изображениях. Образ подлинной героини романа Веры воплощает в себе благородную и нравственную красоту, силу души русской женщины. Исполнен естественности, теплоты, безыскусственной жажды жизни и счастья образ Марфеньки, облик которой, по словам романиста, дышит «поэзией чистой, свежей, природной». Много жизненной правды запечатлено в образе бабушки, переживаниях учителя Козлова.
Писатель считал, что литература должна изображать всю правду, избегать односторонности: «Изображать одно хорошее, светлое, отрадное в человеческой природе - значит скрадывать правду, то есть изображать неполно и поэтому неверно... Света без теней изобразить нельзя...» Поэтому искусство, по мнению Гончарова, должно «осветить все глубины жизни, обнажить ее скрытые основы и весь механизм...» («Намерения, задачи и идеи романа «Обрыв»).
«Роман как картина жизни» - этот плодотворный эстетический принцип был положен и в основу творческой работы над «Обрывом». В своих трех романах Гончаров видел как бы один большой роман - своеобразную трилогию, одно зеркало, где «отразились три эпохи старой жизни» (из «Предисловия» к «Обрыву»). В своих статьях автокритического характера Гончаров настойчиво говорил: «Вижу не три романа, а один. Все они связаны одной общей нитью, одною последовательною идеею - перехода от одной эпохи русской жизни, которую я переживал, к другой...» («Лучше поздно, чем никогда»). Сам Гончаров указывал на тот факт, что в рамки его романов «укладывались продолжительные периоды». В своем творчестве он исходил из показа реальной жизни, хотя и определенным образом ограничивал себя - рисовал в основном «старую русскую жизнь», дореформенную ее пору.
Сличение рукописного и печатного текстов романа позволяет видеть, какую громадную работу Гончаров как художник проделал по совершенствованию образов, картин, языка, композиции и архитектоники романа. В «Обрыв» Гончаров вложил поистине громадные жизненные силы и труд. «Это дитя моего сердца», - писал он А. Фету в 1869 году.
Рукопись «Обрыва» (черновая, неполная) хранится в архиве Пушкинского дома Академии наук СССР в Ленинграде; первые три части ее относятся к 1859-1860 годам, четвертая и пятая - к 1865-1868 годам. Отдельные главы романа (рукопись первоначальная, черновая) находятся в Ленинградской Публичной библиотеке им. Салтыкова-Щедрина. Настоящее издание печатается по тексту второго прижизненного собрания сочинений И. А. Гончарова 1886-1889 годов с проверкой и исправлением по всем предыдущим изданиям.
Введение
1. «Обыкновенная история»
2. «Обломов»
3. «Обрыв»
Заключение
Список литературы
Введение
Иван Александрович Гончаров прожил долгую жизнь. Родился он в году, знаменательном для России, 1812-м, - наполеоновского нашествия, Отечественной войны.
Гончаров был ровесником Герцена, на два года старше Лермонтова, всего лишь на год моложе Белинского. Он был старшим современником Тургенева, Некрасова, Достоевского - и пережил их всех: умер в 1891 году, на восьмидесятом году жизни, когда уже в полную силу звучал голос Чехова, который был моложе его почти на полвека!
Более пятидесяти лет русской жизни прошли перед взором Гончарова - художника-романиста. Многие годы и десятилетия созидал он огромное здание своих романов в надежде найти понимание и сочувствие. «...Я ждал, - писал Гончаров на склоне лет, - что кто-нибудь и кроме меня прочтет между строками и, полюбив образы, свяжет их в одно целое и увидит, что именно говорит это целое».
Что же это за целое? Или, если воспользоваться известными словами Белинского: в чем пафос творчества Гончарова?
Когда в старости Гончаров оглядывался назад, в свое писательское прошлое, он всегда говорил о трех своих романах - «Обыкновенной истории», «Обломове», «Обрыве» - как о едином романном целом: «...вижу не три романа, а один. Все они связаны одною общею нитью, одною последовательною идеею - перехода от одной эпохи русской жизни, которую я переживал, к другой - и отражением их явлений в моих изображениях, портретах, сценах, мелких явлениях и т.д.» («Лучше поздно, чем никогда», 1879).
1. «Обыкновенная история»
В первом же опубликованном произведении - романе «Обыкновенная история» - Гончаров явился истинным романистом: стал одним из творцов классического русского романа с его эпической широтой, обнимающей все разнообразие, пестроту и движение русской жизни, с драматизмом человеческих судеб, с ясно выраженным авторским идейным и нравственным пафосом.
Гончаров родился и вырос в провинциальном захолустье - в широко, почти по-деревенски раскинувшемся на высоком берегу Волги губернском городе Симбирске, в патриархальной купеческо-дворянской семье.
«Дом у нас был, - вспоминал писатель через много десятилетий, - что называется, полная чаша, как, впрочем, было почти у всех семейных людей в провинции, не имевших поблизости деревни. Большой двор, даже два двора, со многими постройками: людскими, конюшнями, хлевами, сараями, птичником и баней. Свои лошади, коровы, даже козы и бараны, куры и утки - все это населяло оба двора. Амбары, погреба, ледники переполнены были запасами муки, разного пшена и всяческой провизии для продовольствия нашего и обширной дворни. Словом, целое имение, деревня» («На родине», 1888).
Итак, целое имение, деревня - в городе. Это и есть русская провинция, источник, которым прежде всего и питалось романное творчество Гончарова, провинциальное захолустье, чей образ так полно и наглядно им запечатлен.
Сначала было полудеревенское, полугородское детство, когда мальчик еще не может отделить себя от мира, в котором существует, хотя инстинктивно, по зову своей человеческой природы, и рвется за его пределы. Были беспредельные дали за Волгой, открывавшиеся с откоса, «обрыва» волжского берега, дали, в которых возбужденному воображению мальчика почудилось однажды море.
Детские впечатления Гончарова вряд ли тождественны, при всем их очевидном подобии, впечатлениям Илюши Обломова, скорее, они сходны с впечатлениями его друга Андрея Штольца: подобно тому как деловой и практический мир Штольца-отца смягчался влиянием матери и поэзией старой дворянской культуры, в «купеческую» атмосферу дома Гончаровых особую настроенность внес «крестный отец» Гончарова Н. Н. Трегубов - старый моряк и путешественник, своими рассказами прививший мальчику любовь к чтению «путешествий», к никогда не виданному им морю.
Путь Гончарова-юноши, сына купца, был заранее определен: после обучения в детстве в частных пансионах - в традиционное для русских «негоциантов» - купцов и торговцев - Московское коммерческое училище, куда он был отдан десятилетним мальчиком, но которого так и не закончил. О бесцветных и бесплодных годах, проведенных в училище, сказать нечего, кроме того, что сказал о них сам Гончаров: «Мы кисли там восемь лет, восемь лучших лет, без дела!»
А в августе 1830 года, по просьбе вдовы купца Авдотьи Матвеевны Гончаровой, «купецкий сын» Иван Гончаров был «уволен» из купеческого звания, что давало ему право поступления «в университет, а потом статскую или по ученой части службу». Через год, успешно выдержав экзамены, Гончаров становится студентом словесного отделения (филологического факультета) Московского университета.
Свое «студенчество» Гончаров описал позднее в мемуарном очерке «В университете» (1887). Начало тридцатых годов XIX столетия - особая, неповторимая пора в истории Московского университета. Восторженное чувство юношеского братства царствовало в его аудиториях, где читали лекции выдающиеся для своего времени ученые, где слушали эти лекции Белинский, Герцен, Огарев, Станкевич, Лермонтов, Гончаров... Романтика бескорыстной дружбы, чистых чувств, высоких духовных исканий определила облик этих замечательных молодых людей тридцатых годов. В такой романтике, как и «в первой, нежной любви», было много наивного, но она создала, окрасила в особый цвет тех, кто возрос в ее восторженной и творческой среде. «Знания, приобретаемые в университетской аудитории, - вспоминал Гончаров в «Заметках о личности Белинского» (1881), - дополнялись в кругу товарищей, при совместном чтении и взаимном объяснении оригиналов или переводов с иностранных языков, наконец, среди прений, разборов в юных кружках, в добывании с трудом и в взаимной передаче книг. Разве это не школа, не академия, где гранились друг о друга юные умы, жадно передавая друг другу знания, наблюдения, взгляды - вся эта жажда и любовь к знанию? <...> Не так ли мы все приобретали то, что есть в нас лучшего и живого? Не там ли, в юношеских университетских кружках, и мы сортировали и осмысливали то, что уносили от кафедры?»
Гончаров в студенческие годы дышал этой творческой атмосферой, хотя и остался чужд юношескому бунтарству, духу протеста, столь характерному для студентов Белинского, Герцена, Лермонтова, не разделял он и революционных, социалистических идей, горячо обсуждавшихся в передовых студенческих кружках, например, кружке Герцена и Огарева. Гончаров весь проникнут идеально-романтическим преклонением перед искусством, художеством, он осторожно слушает лекции «эстетиков» Давыдова, Надеждина-Шевырева, благоговеет перед Пушкиным, гению которого, как напишет он потом, «я и все тогдашние юноши, увлекавшиеся поэзиею, обязаны непосредственным влиянием на наше эстетическое образование» («В университете»). Он вглядывается в удивительное лицо гениального поэта, когда тот в сентябре 1832 года посетил аудиторию словесного отделения, вглядывается, чтобы запомнить его на всю жизнь.
Духовная атмосфера Москвы в годы гончаровского студенчества, атмосфера университета, оживившейся журналистики, философских и литературных кружков, воспитавшая идейного вождя «замечательного десятилетия» (1838-1848) В. Г. Белинского, эта благотворная духовная атмосфера сформировала нравственно-философский облик, особый тип «человека сороковых годов». К этому типу принадлежал и Гончаров.
Потом, после университета, - возвращение в родное гнездо юноши, полного впечатлений студенческой жизни: «И по приезде домой, по окончании университетского курса меня обдало той же «обломовщиной», которую я наблюдал в детстве» («На родине», 1888). Его отношение к провинциальному бытию теперь, конечно, уже более сознательно, он не заснет этим «сном, подобным смерти». Он уже «пробудился». И потому, естественно, его не может удовлетворить служба в Симбирске, его (как впоследствии его героя - Александра Адуева) влечет в Петербург, манящий из захолустного далека, Петербург - средоточие и начало всех возможных славных путей и поприщ.
Не прошло и года его жизни в родном городе, службы при симбирском губернаторе, как он уже в Петербурге. Мысли и впечатления провинциала Александра Адуева, героя первого романа писателя «Обыкновенная история», - это наверняка мысли и впечатления самого Гончарова по приезде в Петербург в мае 1835 года. Они тревожны, но и полны надежд. «Тяжелы первые впечатления провинциала в Петербурге, - пишет Гончаров в романе, - ему дико, грустно; его никто не замечает; он потерялся здесь... И провинциал вздыхает и по забору, который напротив его окон, и по пыльной и грязной улице, и по тряскому мосту, и по вывеске на питейной конторе». Но вот - «Александр добрался до Адмиралтейской площади и остолбенел. Он с час простоял перед Медным всадником, но не с горьким упреком в душе, как бедный Евгений, а с восторженной думой. Взглянул на Неву, окружающие ее здания - и глаза его засверкали. <...> Замелькали опять надежды, подавленные на время грустным впечатлением; новая жизнь отверзала ему объятия и манила к чему-то неизвестному».Так юный провинциал оказался перед лицом огромного блестящего города, воистину столицы империи, где пройдет теперь вся его жизнь. Он определяется на службу в департамент внешней торговли министерства финансов в качестве переводчика в маленьком чине губернского секретаря. Начиналась долгая служебная деятельность Гончарова, завершившаяся лишь в конце 1867 года.
С конца тридцатых годов центр русской духовной жизни перемещался в Петербург. Здесь Белинский, «вождь поколения» (Ап. Григорьев), обосновывает идею действительности уже не в идеально-философском духе кружка московских гегельянцев, а в смысле решительного поворота к настоящей, живой действительности, к ее исторически назревшим нуждам - в смысле натуральной школы, реализма в искусстве.
Характерно, что, может быть, впервые один из лучших русских романов «Обыкновенная история» был написан петербургским чиновником, титулярным советником Гончаровым, - «страшный удар романтизму, мечтательности, сентиментальности, провинциализму», роман, где в духе «требований века» развенчивается «трижды романтик - по натуре, по воспитанию и по обстоятельствам жизни», развенчивается и то романтическое «веяние» (Ап. Григорьев), которое захватило в тридцатые годы не только героя романа юного провинциала Александра Адуева.
Возможные избранники Веры. Кого можно назвать «новым человеком»? На протяжении двух частей романа Райский то достает, то вновь отправляет на чердак свой дорожный чемодан. Его удерживает в Малиновке уязвленное самолюбие, желание раскрыть тайну кузины Веры, понять, кто избранник этой незаурядной девушки. Эта загадка тревожит и читателя.
Быть может, избранником Веры станет Иван Иванович Тушин? Гончаров заставляет нас увидеть в Иване Ивановиче не только «лесничего», удачливого лесопромышленника, который «сам занимался с любовью этим лесом, растил, холил, берег его, с одной стороны, а с другой - рубил, продавал и сплавлял на Волге. Лесу было несколько тысяч десятин, и лесное хозяйство устроено и ведено с редкою аккуратностью…» Как бабушка представляется воплощением России старой, так Тушин кажется писателю идеалом России новой. Он умело соединяет новые социалистические доктрины с реалиями русского уклада: «Артель смотрела какой-то дружиной. Мужики походили сами на хозяев...» Райский, постепенно угадав значительность фигуры и дел Тушина, преисполняется заслуженным к нему уважением: «В этой простой русской, практической натуре, исполняющей призвание хозяина земли и леса, первого, самого дюжего работника между своими работниками, и вместо распорядителя и руководителя их судеб и благосостояния он видел какого-то заволжского Роберта Овена!» Гончаров имеет виду известного социалиста-утописта, имя которого неоднократно упоминается и в романе «Что делать?» Роберт Оуэн (1771-1858) - представлял общество будущего как свободную общину, без эксплуатации и классов. И не только теоретически организовал такую «фаланстерию», с яслями, школой для детей рабочих, коротким рабочим днем и т.д.» Все это вводит в имении Дымки Иван Иваныч, не гнушаясь трудиться ради осуществления прекрасных идей: «Сам Тушин там показался первым работником...»
Но Вера, «это изящное создание, взлелеянное под крылом бабушки <…>, этот перл, по красоте, всего края, на которую робко обращались взгляды лучших женихов…», отдала сердце не ему. Ее избранником стал, как узнает читатель в конце третьей части романа, апостол новой нигилистической морали, ссыльный Марк Волохов. В городке о нем идет ужасная слава: Марк берет взаймы без отдачи, входит в дом преимущественно через окно, собирается затравить собаками полицмейстера. Да и сам он при встрече с Райским не без гордости именует себя Стенькой Разиным. С другой стороны, лучшие черты его характера - гордость, независимость, привязанность к друзьям (вспомним, как он ухаживал за больным Козловым) - роднят его с бабушкой, которой он, против собственной воли, симпатизирует. Перелистывая посвященные ему главы, мы видим, что писатель не обращается к политико-экономическим идеям нигилистов - они Гончарову кажутся несовместимыми с реалиями русского быта. Недаром во всем городе, куда он сослан, Волохову удалось найти лишь одного последователя, подростка-гимназиста, который, кстати, один и поплатился за книжечки - его высекли. Гончаров с тревогой сосредоточился на вопросах этических, касающихся сферы повседневных отношений между людьми. Его отталкивает, как Тургенева в Базарове, вызывающая модель поведения, демонстративное глумление над старым, наконец, (очень современно) проповедь свободы половых отношений.
В его речи Гончаров выделяет как главное слово «логично». Логично для конспирации возложить ответственность за нелегальную литературу на Райского или даже неимущего Козлова. Но нелогично просить человека об услуге, благодарить за нее. По логике «ты мне, я - тебе» Марк забирает у Райского новое пальто, которое ему, Волохову, нужно больше. Возмущенный вопрос Райского: «Не две ли логики у вас?» - он парирует: «И не две ли честности?» Споры Волохова и Райского не смягчаются родственной близостью двух Адуевых или дружеской симпатией Обломова и Штольца. Это борьба идейных антагонистов , в которых каждая сторона наносит сокрушительные удары, безжалостно разоблачая слабости другого. Волохов, в духе Добролюбова, разоблачает дворянского «неудачника», «лишнего человека»: «Нет, вы ничего не сделаете, и не выйдет из вас ничего, кроме того, что вышло». В свою очередь, Райский высмеивает в Марке «претензию выражать собой великую идею».
Читатель должен прийти к выводу - не так уж отличаются идеалист и материалист. Оба они инстинктивно боятся «живой жизни», пытаются от нее уклониться. Уклониться от всего, что есть в ней тяжелого, грустного, скучного. От всего, что связано с долгом перед другими людьми, перед любимым существом. Только Райский считает себя выше всего этого. А Волохов демонстративно объявляет себя ниже, низводя себя и потенциальную возлюбленную до уровня «естественного существования» животных, а все «долги» объявляя выдуманными и устаревшими. Автор подчеркивает - Марку свойственно зловещее обаяние свободы, вседозволенности. Прибегая к сказочным сравнениям, Гончаров показывает, что его герой наружностью и мимикой напоминает серого волка.
Этому грешному звериному языческому обаянию не в силах противиться Вера. Их знакомство происходит в тот момент, когда Марк ворует из их сада яблоки (впрочем, ворует - это с точки зрения тупых обывателей; по новым теориям просто берет). И Марк протягивает девушке спелый плод. Целый ряд ассоциаций может возникнуть в уме просвещенного читателя. Тут и Змий-искуситель, соблазняющий Еву в райском саду. И Парис, преподнесший одной из трех древнегреческих богинь яблоко с надписью «прекраснейшей». Вера предстает как бы новым воплощением в бесконечных кругах бытия: и праматери Евы, и богини любви и красоты Афродиты.
Но при этом героиня Гончарова остается девушкой шестидесятых годов. Она ищет нового героя, ищет новую правду, поскольку бабушкина кажется устаревшей. Да и сама бабушка вряд ли испытала в жизни то, чем мучается она, Вера. Но умную девушку отталкивает и новая мораль. Прежде всего, она не хочет поверить в то, что нет вечной любви, освященной свыше таинством брака. В ее любви преобладает отвергаемое Марком жертвенное начало. Вера мечтает «…воротить и его на дорогу <…> добра и правды, увлечь <…> в правду любви, человеческого, а не животного счастья! <…> И надеялась, что, путем неусыпного труда, жертв, она мало-помалу совершит чудо - и наградой ее будет счастье женщины - быть любимой человеком, которого угадало ее сердце <…>. Она не даром жила». Где-то мы уже слышали это… Ах, да. Перед нами в новой редакции мечты Ольги Ильинской. И хотя ее избранник совершенно не похож на Обломова, мы помним убежденность писателя, что невозможно (и не нужно) переделывать взрослого человека. Даже если очень хочется. Ее избранник не обладал «голубиной душою» Ильи Ильича - поэтому за свои гордые мечты Вера и заплатила горше.